Когда просто кайфануть, чтоб уйти от проблем

Александр Волков сидел у себя в кресле, в своём кабинете, и только что закончил писать код для обновления BeHappy. Он работал на протяжении семи часов. Отказывался от еды, мило предложенной его беспокоящейся женой Никой. Отговаривал от попыток поиграть вместе Катю. Он просто хотел побыть один. Закрыв дверь на замок, Саша прошёл к столу и опять, сев за него, выключил ноут. Он больше не мог. Они с Никой давно не занимались сексом. Как бы Саша не уговаривал, не дарил цветов и конфет, её ответ был один: "Саш, я не могу. Я ещё не отошла от того, что мы узнали в кабинете врача". Но Саша хотел. Он не отошёл сам от повергнувшего в шок, но секса не было уже 3 месяца. Утренние эрекции стали частыми. Поллюции как у подростка в 15, чего раньше он за собой не замечал, потому что всё поддерживало свой ритм. Сейчас же ритм сбился. Саша встал с кресла, подошёл к панорамному большому окну и рывком закрыл шторы. Теперь он полностью контролировал ситуацию. Саша приглушил свет в комнате и наступила полутьма. Светила слабо только энергоэффективная модная лампа на столе. Эротически, однако. Саша потянулся к пуговице светло-бежевых брюк. Он медленно потянул бегунок вниз и молния разъехалась. Под пальцами он почувствовал свою выпуклость. Посмотрев вниз, он отогнул края брюк в стороны не снимая их ниже, и потрогал верхнюю часть головки. Предэякулят стал немного просвечиваться в белоснежных боксёрах. Саша сразу вспомнил первый секс с Никой. До Кати, до Эскобара, до BeHappy. Он тогда был очень осторожен. Ему и Нике было по 20 лет. Совсем молодые. Саша спрашивал её о каждом её ощущении. Но сейчас проснулся Раст. А он намного настойчивее Саши. Он больше не был Александром Волковым, мужем, который терпеливо ждёт. Он не был и тем Растом, чьё имя произносили шёпотом в тёмных чатах. В эту секунду он был чистой силой, сжатой до предела. Раст внутри него не стал ждать. Его рука резко впилась в ткань боксеров, ощущая твёрдый стояк сквозь хлопок. Он с силой стянул их вниз вместе с брюками, но всего лишь до колен, высвобождая себя. Воздух в комнате показался прохладным на контрасте с пылающей кожей. Он лёг на диван, чувствуя, как тот немного скрипит под его весом. Медленно, почти ритуально, Раст раздвинул ноги в стороны, подогнув их в коленях, чтобы ступни упёрлись в диван. Позвоночник прогнулся, таз приподнялся. Он откинул голову назад так, что взгляд упёрся в потолок, где плясали тени от уличных фонарей за окном, а затылок лежал на деревянном подлокотнике, чтобы упираться, когда будет себя доводить до предела. Эта поза — открытая, уязвимая и одновременно требующая — на мгновение заставила его почувствовать стыд. Но стыд был слабее пульсирующего в паху желания. Он выдохнул, и его рука наконец обхватила член всей ладонью. — Ааааах. — шёпотом простонал Раст, сжимая твёрдый ствол плоти. Его затылок упёрся в деревянный подлокотник, а зубы сжались, чтобы не застонать в голос. Его рука начала двигаться не по прихоти, а по чёткому, давно забытому алгоритму самоутверждения. Каждое движение было напоминанием: он всё ещё здесь. Он всё ещё может. Он всё ещё хочет. Прикосновение было почти болезненным от напряжения. Он начал медленно, ощущая каждую прожилку, каждый нерв под пальцами. Но это были не образы Ники — нет. Это были сцены, выхваченные из тёмных уголков его же собственных программ, случайные картинки из глубин сети, которые он когда-то мимолётно видел, но мозг зафиксировал. Анонимные тела, преувеличенные формы, откровенные жесты — всё то, что было противоположностью нежной, пугливой близости с женой. Его движения стали быстрее, рука работала в чётком, жадном ритме. Дыхание сбилось, превратившись в прерывистые хрипы. Вторая рука вцепилась в край дивана, пальцы белели от напряжения. Голова была запрокинута, горло с каждой секундой могло выдать громкие стоны, челюсти сжаты. Он бормотал что-то бессвязное, обрывки слов, матерных ругательств и выгибал бёдра. Это был побег. Побег от диагноза, от страха, от её отстранённого взгляда, от тишины в спальне. В этом грубом, одиноком акте был какой-то дикий, животный протест. Внезапно, всё тело напряглось в одну тугую струну. Мышцы живота и бёдер задрожали в спазме. Он издал звук, похожий на стон, но в нём было больше боли, чем наслаждения. Он сжал головку члена, чтоб сперма не вышла и левой рукой оттянул яйца вниз, чтоб отложить оргазм. Он осел на диване. Член, болезненный и красный смотрел головкой на него, как бы осуждая за эту боль и прося выпустить всё семя наружу. Шатаясь, Раст подошёл к своему рабочему креслу и тяжело рухнул в него. Кожа сиденья, ещё хранившая тепло от его долгого вечернего бдения, приняла его. Почти на автомате он закинул ноги на стол, отодвинув клавиатуру. Поза была вызывающе небрежной, позой хозяина, которому здесь всё дозволено. В полутьме его лицо было скрыто. Правой рукой он снова обхватил свой член, который отозвался немедленно. Движения были уже не такими неистовыми, а более размеренными, настойчивыми, словно он искал нужный ритм. Левая рука полезла в карман брюк и нащупала тёплый корпус телефона. Раст разблокировал его, и яркий свет экрана ослепительно вспыхнул в темноте, выхватывая его напряжённое лицо и контуры руки ниже, с зажатой в кулаке головкой. Большой палец привычным жестом, безошибочно нашёл иконку WhatsApp, пролистал чат с Никой до самого низа — туда, где утром он сделал фото и отправил ей. Недавнее фото. Ника на кухне, утром, в лучах осеннего солнца. Она в его большой футболке, без макияжа, одна прядь выбивается на щёку. Она смеётся, отворачиваясь от объектива, будто стесняясь этой съёмки. Простота, естественность, домашнее тепло. То, чего он так безнадёжно хотел и что теперь было отравлено. Саша замер, уставившись на улыбку. Пальцы на телефоне дрогнули. А затем движение его правой руки стало резче. Он дрочил на неё. Не на образы из порно, не на фантазии о чужих женщинах. На её улыбку. На её уязвимость. На память о том, что было и чего, как ему казалось, больше нет. В этом был извращённый протест, попытка силой вернуть себе то, что ускользало — её тело, её близость, их прежнюю жизнь. Он впился взглядом в светящийся экран, и его движения ускорились. Дыхание стало сдавленным, из горла вырывался низкий стон. Теперь в этом акте не было анонимной злости Раста. Здесь была сконцентрированная, горькая жажда. Жажда её. Только её. Через унижение этого одинокого ритуала он пытался прорваться к ней, соединиться хоть так, хотя бы в своей извращённой фантазии. Предвкушение нарастало, сужаясь до острой точки где-то глубоко внизу. Его взгляд не отрывался от её смеющихся глаз на фотографии. И в тот самый миг, когда волна должна была накрыть его, его собственный силуэт, отражённый в тёмном экране монитора перед ним, наложился поверх её улыбающегося лица. Контуры совпали. Он видел себя — сгорбленного, одинокого, жалкого в своей наготе — на фоне её света. Спазм, когда он наконец нахлынул, был мучительным и горьким. Он зажмурился, издав хриплый, сдавленный звук. Семя выплеснулось на его собственный живот и рубашку, тёплое и липкое. Наступила тишина. Он открыл глаза. Экран телефона погас от бездействия, погрузив комнату в прежнюю полутьму. Он сидел, раскинувшись в кресле, с телефоном в ослабевшей руке, ощущая горячую влагу на коже, начинающую холодеть и ещё более холодную, бездонную пустоту внутри. Остались только стыд, липкий, как семя на животе, и тихое отчаяние от того, что даже в этой последней, интимной иллюзии он был абсолютно один. Движения были медленными, механическими. Он потянулся к коробке бумажных салфеток на столе, вытащил клочок. Белая бумага коснулась кожи, впитывая белую жидкость. Он скомкал грязную салфетку, взял новую. И снова. Мытьё в душе было бы проще, но идти через дом, где могли проснуться Ника или Катя... Нет. Он будет убирать это здесь, в тишине своего кабинета. И вот, глядя на смятый, влажный комок в руке, его внезапно пронзила абсурдная мысль. Из школы. Прямо как тогда, на уроке биологии в девятом, когда Виктория Леонидовна с невозмутимым лицом показывала им схему. Он с Левисом хихикали на задней парте, тыкая друг друга в бок. — Представляешь, из этой белой жижи потом получаются дети! — не переставая ржать, сказал Антон. — Да ну, бред какой-то! — смеясь, ответил Саша. Смеялись тогда, от души, потому что всё это казалось такой далекой, почти фантастической биологической абстракцией, не имеющей к ним никакого отношения. А теперь эта "белая жижа" была здесь. На его коже. На салфетке в его руке. Та самая, из которой в теории мог бы — нет, могла — начаться жизнь. Их с Никой ребёнок. Рука Саши на миг замерла. Горло сдавило. Этот биологический факт, над которым он когда-то смеялся, обрушился на него всей своей чудовищной, буквальной тяжестью. Из этого когда-то получилась Катя. Тёплая, смешная, любящая Катя с его глазами и Никиной улыбкой. Это была магия, ставшая рутиной, а потом и вовсе превратившаяся в отходы стресса и одиночества. Он сгрёб все испачканные салфетки в один тугой, холодный шар и, не глядя, швырнул его в корзину под столом. Попал. Бумага мягко шуршала о пластик. Застегнув брюки, Саша встал со своего места. Подошёл к окну и раздвинул шторы, открыв окно. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Процесс был завершён. Физически — чист. Но в голове, где секунду назад бушевало желание, теперь стоял лишь глухой, плоский гул. И где-то в глубине этого гула — тихий, неуместный смешок того самого девятиклассника, который всё ещё не мог поверить, что волшебство превратилось в это. В липкий комок мусора в корзине под столом и не всегда получается, как ты хочешь. Можешь стать президентом. Управлять страной, иметь горы денег и возможностей, а можешь оказаться на улице, без еды и жилья, в одним тапках.