Часть 1. Дормамму, я пришел сторговаться

      Силы были явно неравны, и это было странно. Их было всего только несколько, этих безумцев, готовых отдать родную Землю какому-то злу из другого измерения, и отчего-то силам Камартаджа с ними было не совладать. Стивен Стрэндж, по-прежнему отказывающийся думать о себе иначе, как о Докторе Стивене Стрэндже, не мог взять в толк, отчего Кецилий, который был учеником не слишком долго, с такой легкостью одолевал старожилов святилища. Однако думать о том, была ли причина в позаимствованной мощи Темного измерения, или же в лени остальных учеников, времени не было. Как не было его и у Земли, и у них самих. Хотя постойте-ка.       Догадка сверкнула перед ним, как сгорающий в атмосфере метеор. Как раз у него-то время было на привязи. Доктор Стрендж был умным человеком и знал это, а потому привык доверять своим суждениям, на практике зная, как часто они, вкупе с интуицией, спасали его пациентов от смерти или пожизненных мучений. Быстро принять неожиданное решение, когда ситуация выходит из-под контроля, когда вовсю пищат датчики, сигнализируя о том, что смерть вошла в палату, когда голоса ассистентов и медсестер становятся отрывистыми и нервозными, этим он был ценен когда-то наряду со своими знаниями и умениями.       Не говоря ни слова, он отдал мысленный приказ, и плащ безропотно понес его в конечную точку.       Перед ним промелькнули все те моменты в жизни, когда он сильно кого-то боялся. Прятаться от компании мальчишек, решивших развлечься избиением заучки. Зайти в класс, когда опоздал, а учитель слишком язвителен, чтобы пропустить такую редкую возможность. Терпеть жестокую холодность отца, отчитывающего его по любому поводу. Высказать смелое, но неверное предположение, дав возможность зайтись злорадными смешками сокурсникам, считавших его высокомерным выскочкой и зазнайкой. Потерять пациента. Потерять контроль над такой послушной и мощной машиной, которая не тормозит, ну почему же она не тормозит, а несет его прямо в черную пропасть! С первого же мгновения осознать, что теперь он калека и вся его предыдущая жизнь, которую он тяжелым трудом, кирпичик за кирпичиком прокладывал к процветанию, почету и богатству, теперь перечеркнута бездарностью завистливого коллеги и его собственной непростительной глупостью и слабостью к риску.       Все это казалось страшным лишь до этого момента, до того, как он решился на авантюру, не обладая (и это беспокоило его больше всего) достаточными знаниями о враге, способном уничтожать целые планеты. Что если таких чародейчиков, как Стрэндж, Дормамму щелкал, как орешки? Если б только он был более опытен! Что если у него было средство против простенького стрэндженого колдовства? Подвести все человечество и планету впридачу, вот уж действительно повод для беспокойства. Не говоря о личной целостности. Доктор Стрэндж содрогнулся при мысли о том, насколько хрупко его человеческое тело, и каким видам увечья оно может подвергнуться.       Место обитания Дормамму было похоже на дурной сон и видения наркоманов, хотя было в нем и что-то завлекающее. Чернота, густая, матовая, обволакивала яркие сферы и образования всех форм и размеров. Цвета, даже те, которые принято обычно относить к приглушенным тонам, горели неоном на ее фоне. Шары разных размеров, словно елочные гирлянды в рождественскую ночь, вспыхивали и мерцали, медленно кружась в пространстве. Доктору Стренджу показалось, что на некоторых из них он может различить очертания континентов, хотя сами такие сферы не казались больше размера нескольких футбольных полей.       "Неужели это были планеты?", озадаченно подумал он. "Что, если эти связки шаров различных форм, были когда-то планетами и их спутниками, или целыми Солнечными системами? Может ли быть, что Дормамму осушает их, выкачивая все необходимое, даже энергию ядра ради своих целей? Не поэтому ли они имеют такой ссохшийся вид? Еще один повод не дать превратить земное измерение в сухофрукт."       Однако сейчас Стрэндж мельком оглядел окружающую его обстановку только на предмет поиска более-менее подходящих укрытий. Он чувствовал на себе чей-то пристальный изучающий взгляд, и потому поспешил создать заклятие, от которого зависела его жизнь и все жизни на Земле. Словно змея, заклинание послушно обвило его запястье и замерло, мерцая зеленым колдовским светом в темноте среди таких форм и цветов, которые глаза обычного человека не были приспособлены видеть.       Впереди показалось какое-то движение. Нечто, заслоняющее собою весь горизонт, почуяло его присутствие и стало поворачиваться, попутно заставляя кишки Доктора Стрэнджа скручиваться в тугой узел. Он рассчитывал столкнуться с могутнейшим противником, но этот выглядел так, будто Юпитер сошел с орбиты и подлетел вплотную к планете, каким-то чудом не разорвав ее гравитацией еще в пути. Мелькнула мысли о хтонических чудовищах, разрывающих мирозданье. Кто знает, не было ли ЭТО такой вот тварью, изгнанной, запертой, но вырвавшейся из уготованного ей вечного заключения. Стивен чувствовал колоссальную мистическую энергию, из которой оно состояло, так, как если бы стоял прямо у доменной печи. Огромные глаза, сияющие энергией суперновой, уставились на человечка, подлетевшего чуть ближе к своему врагу.       «Это, **ять, конец», — подумал Стивен Стрэндж, а вслух произнес, старательно давя дрожь в голосе:       — Дормамму, я пришел сторговаться.       … То, что он снова был жив и цел, и, кроме того, находился в той же точке пространства и времени, чувствуя тот же взгляд всем своим существом, заставило его возблагодарить всех богов за то, что заклинание работало. Как часы. Умирать было неприятно, но быстро. По его телу прошла крупная дрожь, когда оно вспомнило ощущение от своих собственных атомов, отрываемых от тела и распыляемых в пространстве. Он отчаянно защищался, пытаясь увернуться и прикрыться щитами, но не смог сделать и этого, что уж говорить о наступлении или попытке победить. Мало было моментов в его жизни, когда б он еще чувствовал себя таким жалким недоучкой. Если у него будет хотя бы какой-то шанс вернуться к нормальной жизни, он сделает все, чтобы быть достойным противником следующему врагу. Или бросит все к чертовой матери и пускай Вонг сам отдувается.       — Дормамму, я пришел сторговаться. …       Спустя много боли и смертей, страх покинул его почти полностью. Стивен признался себе, что боялся того, что будет куда хуже. Его разрывали, прокалывали, расплющивали, пробивали насквозь, распыляли, жгли и убивали множеством других смертей, но все это было похоже на тот момент, когда он проваливался в беспамятство при аварии. Тогда он тоже с ужасом осознавал, что если закроет глаза, то умрет, однако, спустя какое-то время, он осознал себя на каталке и понял, что смерть обождет. Но тогда с ним была Кристин. Сейчас же он был один, и подмоги ждать было неоткуда. Он сам и был той подмогой, которая позволяла миллиардам людей и бессчетному множеству других жизней спокойно заниматься своими житейскими делами, не подозревая о том, что его, Стивена Стрэнджа, сейчас… Вот черт!.. Слева!       — Дормамму, я пришел сторговаться.       У кошек девять жизней. Стрэндж повел счет уже на двадцатый кошачий приют. Неведомая порча, за несколько мучительнейших минут разъедающая его тело.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       Пузырь, в котором совсем нечем дышать. Стивен хрипел, раздирая себе горло своими же непослушными руками.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       Его кровь покидает тело через все отверстия и каппиляры.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       Его тело становиться слишком гибким из-за того, что каждая кость в нем переломана и вонзается острыми осколками в мышцы и внутренности. Он закричал, срывая голос.       Но снова.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       — Ты пришел умереть. Еще раз.       Говорили, что Древняя один раз победила Дормамму. Знать бы как. Но получается, даже она смогла лишь выставить это страшилище за дверь, но не нанести ему хоть сколько бы значительный урон.       — Дормамму, я…       Ему кажется, или его смерти становятся все мучительнее и все дольше?       — Дор…       Крик.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       — Нет, человек, ты пришел умирать в муках. Зачем?       — Пока я умираю и возрождаюсь, ты в моей ловушке. Ты не сможешь причинить вред людям.       Вселенная вокруг затряслась от подобия хохота.       — Я могу причинять вред тебе. Снова и снова, дерзкая пыль. И меня это начинает развлекать.       Только одна рука Стивена изогнулась в неестественной для всего живого положении. Потом она согнулась еще раз и еще, ломая кости, разрывая связки. Чародей кричал, ожидая, боясь и надеясь, что сейчас все остальное тело испытает похожую страшную агонию, а затем короткий миг забвения, и оно снова будет целым. Однако на сей раз Дормамму не торопился, разглядывая скорчившегося от боли человека.       — Ты пришел торговаться со мною, но мои предложения были слишком щедры поначалу. Я вижу твое тело насквозь. Вижу, что может прервать твою жизнь, а что посылает в твой мозг боль, которая так сильна, что ты не можешь сдержать крика, хоть и стараешься. Так ты думал, что таким простым фокусом сможешь меня одолеть?       Вторая рука Стрэнджа начала медленно, но неумолимо сворачиваться. Боль была ни с чем несравнима, но еще ужаснее было видеть это медленное неотвратимое движение и понимать, что сейчас будет намного, намного больнее. Он попытался вырваться из сил, воздействовавших на него, дал команду плащу, и почти ускользнул, когда его скрутили, как стираное белье. На этот раз перед тьмой он почувствовал огромное облегчение.       И такое же разочарование, потому как заклинание работало без сбоев, и его смерть длилась не более чем моргание.       — Дормамму, я пришел…       — И это отлично.       Теперь Стрэндж пытался защищаться куда отчаянней.       Вполне ожидаемо, что существо такого класса недаром обладало своей мощью и прожило свой век. Если до этого доктор Стивен Стрэндж умирал почти всеми смертями, которыми было богато человечество, и которые были под рукой Дормамму, за исключением, пожалуй, острой аллергии на пчелиные укусы и прочие неприятности, то теперь его страдания перешли на новый уровень. Теперь он подвергался всем пыткам, какие только применяли люди к людям, и некоторым таким, которые пока им не были подвластны в силу научной отсталости. Неужели было время, когда он считал штыри в кистях не досадным зудом, а болью? Как можно было думать, что та боль, которую он испытывал каждый раз, как причудливо складывал пальцы для творения магии, имеет право так называться? Каждый раз, как заклинание возвращало его назад, обновленным и ожидающим боли со все нарастающим ужасом, его голосовые связки подвергались тому же возврату к исходному состоянию, иначе он уже давно, очень давно, утратил бы возможность издавать вопли, которые, казалось, должны были бы прорвать это измерение.       Воскреснув в очередной раз, Стрэндж со вздохом подумал, что Иисус, в принципе, до обидного легко отделался. Чародей замешкался, впервые с начала своей затеи, давая себе время, чтобы лихорадочно попытаться найти хоть какой-то иной выход. Его не было. Он не мог разорвать заклинание, потому что в этот раз он погиб бы безвозвратно, даже если бы попытался сбежать. Эта мысли казалось желанной, как вода в пустыне, но означала бы также, что все люди, которых он любил, уважал, знал, как и все прочие, станут рабами такого чудовища, а надолго или нет, будет зависеть только от его, чудовища, воли. Не давая себе больше возможности подумать на эту тему, Стрэндж оттолкнулся, направляя плащ прямиком к Дормамму.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       — В этом нет нужды, человек, ведь все, что мне нужно, ты даришь мне задаром.       — И меня это устраивает.       — Только до поры до времени. У всего есть предел, а у такой уязвимой формы жизни тем более.       Следующую вечность Дормамму экспериментировал, отнимая по маленьким частям куски человеческого тела. …       Если заклинание возвращало его тело в прежнее состояние, то насчет своей души и ментального здоровья Стивен уже не был так уверен.       «Когда все кончится, мне придется сотни лет посещать психотерапевтов», — нервно усмехнулся Стрэндж, одновременно осознавая, что для него никакого «кончится» может и не наступить, и что специалистов, прорабатывающих психотравмы от множественных мучительных смертей вследствие пыток, ни одна академия не выпускает. Подробные воспоминания о жутких смертях, отчаянные крики каждого импульса боли, бегущего по его нервам, накапливались, как накапливались и тошнотворные видения изнанки его тела. Теперь он в подробностях знал, как выглядит каждый его мускул, кость или другая часть организма, если ее извлечь из тела, а потом вывернуть наизнанку. Когда-нибудь наступит тот момент, когда он струсит. Стивен мрачно закусил ус. Может наступить тот момент, когда его гордость, его суть, даст трещину. Тогда он забудет, что именно стоит на кону и разорвет зеленую цепочку на своей руке, такой пока восхитительно целой, чтобы больше не воскресать. Возможно, он дойдет до такого состояния, что убьет себя сам и не будет задумываться о том, что станет с Кристин или Вонгом.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       — Я заждался тебя.       Кислота, вошедшая в вену, бежала вперед быстрее, чем распадалась ткань позади нее.       Сперва Стивен стыдился тех невольных слез, которые его тело выталкивало из глаз, реагируя на боль и повреждения. Он опускал голову, чтобы скрыть лицо, но все равно каким-то образом понимал, что Дормамму подмечает все, что с ним происходит, как если бы сам Стивен был разложен на приборном стекле под микроскопом. Потом он просто перестал замечать их, катящихся по щекам, перестал мучить свою гордыню мыслями о том, насколько жалко слышатся его всхлипы и рыдания.       «Вот так, по капле, из меня и вытечет вся решимость, все, что делает меня собой. Неужели я останусь здесь жалким скулящим рабом, потехой для мучителя и назиданием для его врагов? А ведь ему по силам пленить меня здесь навечно, сниму я заклинание или нет.»       — Дормамму, я пришел сторговаться.       — Самое время, чтобы увидеть то, как я развлекаюсь с твоей планетой.       Невидимая сила подхватила чародея, и когда Дормамму развернулся вместе со своей добычей, перед ними оказалось не Темное измерение, а Земля. Широко распахнутыми глазами Стрэндж смотрел на то, как прервался неторопливый, как у овец на лугу, ход облаков, как они завертелись чудовищными смерчами, явно сокрушая все хрупкие человеческие постройки, и перекрошивая человеческие тела в красную пыль, смешанную с грязью. Внутри у него похолодело, и он подумал о том, что на этот раз смерть будет ласковой настолько, насколько только может быть смерть от инфаркта. По щекам потекли слезы, которых он не заметил. Успела ли попытаться дозвониться до него Кристин, чтобы попросить о помощи или попрощаться? Успел ли проклясть его Вонг?       Тектонические плиты налетели друг на друга, сталкиваясь и взрываясь обломками размером с горы. В образовавшиеся разломы ринулась вода, но тут же унеслась обратно, превратившись в пар. Теперь было обречено не только человечество, но и вся планета. Повинуясь злой воле, Земля заваливалась сама в себя, раскалываясь и плавясь. На этот раз Стрэнджу пришлось самому нанести себе увечье, вогнав короткие ногти в ладонь, и до кровавого ручейка прокусив губу, чтобы не взвыть от отчаяния и душевной боли.       Однако существо и само неплохо понимало, что с ним происходит.       — Ты принес мне отличный подарок, человек. Я хочу еще.       На этот раз Стрэндж умер страшно, но быстро. Дормамму, насытившийся видом разрушения целой планеты, не захотел размениваться на вопли одного только человечишки.       Доктор Стрэндж снова оказался на первоначальной точке и тут же почувствовал, как подогнулись колени, кидая ему в лицо поверхность. Он едва сумел зажать себе рот рукой, глуша рыдания. Времени на горе не было. Если он жив, то и Земля на месте. Нельзя дать Дормамму почувствовать, что он выигрывает. Он встал и расправил плечи. Стрэндж по-прежнему ощущал на себе взгляд, но теперь уже точно мог почувствовать, что Дормамму он не принадлежит. Что-то изменилось. Теперь этот взгляд больше не настораживал, а скорее придавал сил. Он снова оттолкнулся, и полетел навстречу худшему из своих кошмаров.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       — Скорее, ты принес мне ценнейший из подарков, и мощнейшее из оружий, глупец, — голос Дормамму сочился удовлетворением и, одновременно с ним, нетерпением, — одерживая победу, можно испытать ее вкус лишь единожды. Причиняя муки, приходится брать во внимание хрупкость жизни. Ты же принес мне возможность разрывать тебя и твой мир столько раз, сколько я захочу. Смотри.       Земля, внезапно оказавшаяся перед ними, стремительно приближалась, пока Доктор Стрэндж не смог различить людей, суетящихся внизу.       — Ты умирал тысячи раз только лишь для того, чтобы они повторили твои мучения.       В этот раз было намного, намного хуже. …       На этот раз ему понадобилось куда больше времени, чтобы прийти себя. Упав на поверхность, он провел какое-то время, крича в свои руки или зажимая руками уши, как будто это могло помочь заглушить крики людей, убитых перед его глазами. Он не мог перестать видеть оторванные части больших и маленьких тел, замедленно, как в невесомости, проплывающих мимо него в облаке кровяных капель и гирляндах внутренностей. Некоторые из ошметков людей еще шевелились и издавали звуки, но он не был в силах ни спасти их, ни предотвратить предстоящие им в будущем новые и новые казни. Будут ли они помнить произошедшее до смерти так же четко, как помнил свои смерти он, каждой нервной клеткой?       Когда сил на эту вспышку отчаяния не осталось, Стрэндж почувствовал опустошение, но вместе с ним и спокойствие. Сейчас все те люди живы, а планета цела. А ему и раньше доводилось слышать человеческие крики и видеть истерзанные тела до того, как начинала действовать анестезия, и он мог приступить к тому, что знал и умел лучше всего — целить, делать разорванное целым, а поломанное — вновь способным выполнять свои функции.       — Дормамму, я пришел сторговаться.       — И на этот раз у меня есть что предложить тебе в ответ, — голос Дормамму, как существа, чуждого человечеству, не должен был звучать так ехидно, однако таким он и был. — Ты так печешься о своей маленькой планетке, что я могу, наигравшись, оставить ее в покое.       Сердце Стивена Стрэнджа, израненное до невозможности, пропустило удар, сбившись с ритма. Неужели?..       — Но так как каждая сделка предполагает наличие обмена, — от Дормамму не укрылась надежда, которая, как цепкое растение, была способна влезть сквозь камни той защиты, которые колдун выстроил вокруг своей души, — Я соглашусь обменять твою жизнь, и жизнь твоей планеты со всеми ее обитателями на этот камень, что позволяет творить такое с тем, что ты называешь временем, — Дормамму заметил, как Стрэндж непроизвольно мотнул головой, слету отвергая саму мысль о таком обмене и дернул его вверх, на уровень своих глаз, — а если нет, то ты провисишь вечность, искореженный, но живой, глядя, как каждое живое создание твоего мира погибает пред тобой снова и снова. Не спеши в следующий раз, дай себе возможность подумать о том, что я оставлю вам жизни и никогда больше не потревожу взамен на эту крошечную вещицу. Подумай и о последствиях. Обдумай их хорошенько. А пока насладись видом моей власти над вашим никчемным видом.       На этот раз Дормамму провел достаточно времени в своих развлечениях, чтобы Стрэндж мог умереть от жажды или голода, если бы ему это позволили.