Гроза. Глава 43.

Май 1977 года в Хогвартсе стоял особенно тёплым. Таким, что даже старшие преподаватели, обычно угрюмые и занятые экзаменационными делами, позволяли себе редкие прогулки по территории замка. С клумб у теплиц профессор Спраут сдувала пух одуванчиков, а над Чёрным озером звенели стрекозы, будто сама природа праздновала приближение лета. Утром из открытых окон Большого зала тянуло запахом свежей травы и сирени. Совы лениво кружили над башнями, словно им тоже было лень работать при такой погоде. Ученики всё чаще задерживались на лестницах, обсуждая каникулы или потайные вылазки в Хогсмид. Строгие взгляды старост уже никого не пугали. На астрономической башне теперь чаще, чем телескопы, появлялись пледы и две кружки горячего шоколада. Даже слизеринцы позволяли себе немного больше небрежности: расстёгнутые мантии, рубашки навыпуск и ленивые прогулки вдоль озера, где серебристые отражения воды казались почти магией. В библиотеке мадам Пинс с отчаянием наблюдала, как на учебники ложатся не конспекты, а перья с крохотными рисунками сердечек или первых летних цветов. В воздухе стояло то особое чувство предвкушения, когда экзамены ещё впереди, но душа уже на поляне под солнцем. К вечеру в коридорах звенели смех и шаги босиком, кто-то бежал догонять друзей, кто-то ускользал на свидание. Замок словно дышал легче, отбрасывая зимнюю тяжесть. И даже в портретах, казалось, краски стали теплее, а их обитатели улыбались чаще, будто сами чувствовали дыхание весны. Хогвартс в мае 1977-го жил между прошлым и будущим: ещё детство, но уже с привкусом взрослой свободы, ещё школа, но уже воспоминание, к которому захочется возвращаться. В один из таких не менее солнечных дней проходил последний, финальный матч по Квиддичу, который должен был определить победителя этого заканчивающегося учебного года. Испепеляющая борьба между Гриффиндором и Слизерином заставляла каждого затаить дыхание, даже если ученик не был фанатом столь опасной игры. За трибунами пахло травой, солнцем и деревянным блеском метел. В воздухе витала та особая смесь шума, адреналина и предвкушения, которую можно было почувствовать только перед квиддичным матчем. — Если Рег не поймает снитч первым, — громко сказал Барти, разминая плечи. — Я лично пойду и покажу ему, как это делается. — Тебе для этого нужно хотя бы с метлы не падать, — лениво заметил Эван, стоя, прислонившись к деревянной опоре. — А ты, Эв, как обычно, не веришь в команду, — подхватила Алекто, вцепившись в руку Эмми. — Я, между прочим, уверена, что сегодня наши победят. — Ты уверена, потому что поставила десять галлеонов на их победу, — напомнила Лиззи, усмехнувшись. — Это называется мотивация, — парировала Алекто. Барти рассмеялся. — А я думал, это называется нездоровая тяга к трате денег. Вся пятёрка стояла в тени под высокой деревянной конструкцией, слушая, как над ними трибуны наполняются всё громче. Стадион гудел, а над головами то и дело проносились студенты с плакатами и флагами зелёно-серебряными и алых цветов. Эмми поправила шарф с гербом факультета и взглянула на поле. — Ему сейчас, наверное, страшно, — сказала она вполголоса. — Регулусу? — переспросил Барти. — Ты видела, как он выходит на матч? У него лицо, будто он идёт на дуэль, а не ловить снитч. — Что, собственно, одно и то же, — хмыкнула Лиззи. И в этот момент, словно по сигналу, из-за поворота показался Регулус. В форме, с метлой в руке и привычно собранным видом. Спокойный, но в его шаге чувствовалась та еле сдержанная энергия, что появляется только перед игрой. — Опаздываешь, — первым заговорил Эван. — Мы уже собирались подкупать судью. — Не успели бы, — спокойно ответил Регулус, проходя мимо и проверяя ремни на перчатках. — Мы пришли пожелать удачи, — сказала Эмми, улыбаясь. — И чтобы ты не уронил снитч. — Я не уроню, — ответил он с лёгким прищуром. — Но если Поттер решит быть остроумным, уроню его. Барти фыркнул. — Вот это настрой. Блэковская гордость в чистом виде. — Всё, хватит разговоров, — скомандовал Эван. — Пошли, иначе места займут всякие идиоты, и мне придётся сидеть рядом с каким-нибудь Долгопупсом. Алекто сжала руку Эмми и первой потянула друзей к лестнице. Барти, Эван и девушки скрылись за поворотом, оставив Лиззи и Регулуса под шум всё громче ревущих трибун. Некоторое время они просто стояли. Где-то вдали над полем пронёсся порыв ветра, шелестнув плащом на его плечах. — Не нервничаешь? — спросила она. — Я не умею, — ответил он коротко. — Конечно, — усмехнулась Лиззи. — Как я могла забыть! Мистер идеальный Блэк. Он улыбнулся краем губ, не оборачиваясь. — А ты пришла, чтобы подколоть меня или пожелать удачи? — Думаю, и то и другое. — Она сделала шаг ближе. — Просто… не переусердствуй с героизмом. — Обещаю, — сказал Регулус, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Только если ты не устроишь фейерверк, чтобы отвлечь судью. — Не сегодня, — покачала головой брюнетка. — Сегодня я просто зритель. Он посмотрел на неё, чуть дольше, чем нужно было. — Тогда, надеюсь, не заснёшь от скуки. — Только если ты не промахнёшься мимо снитча, — ответила она. На секунду между ними повисло молчание — тёплое, лёгкое, не требующее объяснений. Потом Регулус чуть наклонил голову: — Пожелай мне удачи. — Зачем, если ты всё равно победишь? — Потому что так принято. Она на мгновение задумалась, потом тихо сказала: — Удачи, Блэк. Он улыбнулся. Коротко, но по-настоящему. — Спасибо, Грин. И, не добавив больше ни слова, развернулся и пошёл к выходу на поле. Солнце ударило в его серебристую форму, и Лиззи, глядя ему вслед, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время искренне хочет, чтобы всё у него получилось. С трибун уже доносился рев толпы и голос Октавиуса Лейка: — Добро пожаловать на финальный матч этого учебного года — Гриффиндор против Слизерина! Лиззи накинула шарф и поднялась по лестнице. Весеннее солнце било прямо в глаза, а где-то высоко уже мелькала чёрная точка метлы Регулуса. Игра началась. Трибуны гудели так, что казалось, будто само небо дрожит. Зелёные и алые флаги мелькали, словно листья и пламя слились в одно. Где-то на противоположной стороне грохотал барабан Гриффиндора, а слизеринцы ответили заклинанием, превращающим хлопки в раскатистые шипения змей. Лиззи сидела в третьем ряду вместе с Барти, Эваном, Эмми и Алекто. Барти кричал громче всех, соревнуясь с толпой, Эван держал чаровидную трубу, превращавшую его голос в рев дракона, а Алекто нервно стискивала пальцы Эмми. — Если Рег не поймает снитч первым, — вопил Барти. — Я лично пойду за ним в небо! — И упадёшь через три секунды, — перекричала Эмми. — Тише! — Лиззи приглушённо рассмеялась, но взгляд не отрывался от поля. Внизу уже раздался свисток. Команды поднялись в воздух — тонкий, ясный ветер поймал метлы и подхватил игроков в чистое синее небо. Мальсибер первым прорвался с квоффлом, передача Нотту, залп к кольцам и блестящее отражение Ричарда Кармайкла. — Отличный сейв от Гриффиндора! — прокричал голос Октавиуса Лейка из-под чар. — И, кажется, Поттер снова берёт инициативу! — Конечно, берёт, — недовольно пробормотал Эван. — Без внимания жить не может. На поле мелькали красные и зелёные силуэты, ленты шарфов, вспышки бладжеров. Воздух дрожал. Регулус, тонкая фигура на метле, двигался быстрее, чем взгляд успевал за ним следить. Он будто резал небо, скользя между потоками ветра, выискивая золотой блеск. Лиззи впервые поймала себя на том, что задерживает дыхание, когда он делает резкий вираж. Серебристый свет формы на солнце сверкнул, и вдруг на миг ослепил. — Он видит его! — крикнула Алекто, вцепившись в Эмми. — Или просто улетает от Пруэттов, — отозвался Барти, но тоже привстал. На другой стороне поля Джеймс Поттер гнал метлу вниз, под острым углом, преследуя невидимую точку. Толпа гудела. Доротея Джонс неслась следом, а Регулус уходил в пикирование почти вертикально. Сердце у Лиззи ухнуло. Даже она, не фанат квиддича, понимала, что это риск. — Рег, — шепнула она почти беззвучно. Ветер сорвал этот шёпот, но он будто услышал. Резкий поворот, метла выровнялась в последний миг, Поттер пронёсся мимо, а в следующую секунду над полем вспыхнуло золото — блеск маленького крыла в солнечных лучах. Регулус вытянул руку. На трибунах замерли все. И… Схватил! Свисток, рев, зелёно-серебряные флаги. Толпа взорвалась. — Снитч у Блэка! Слизерин побеждает! 220 к 180! — кричал Лейк, перекрывая общий гул. Барти вскочил на лавку, подхватил Эвана за плечи, Алекто закричала что-то нечленораздельное, Эмми захлопала ладонями, а Лиззи просто сидела, глядя на небо. Регулус делал круг почёта над полем. Солнце било в лицо, ветер трепал волосы, и в этот миг он выглядел не сдержанным и хладнокровным Блэком, а просто — живым, молодым, почти счастливым. Лиззи поймала себя на улыбке. Настоящей. — Молодец, — тихо сказала она. — Чёртов красавец. Барти обернулся. — Что? — Ничего, — быстро ответила она. — Мысли в слух. Забудь. Толпа продолжала реветь. Слизерин праздновал. Весь замок уже знал, кто выиграл финал. И, глядя, как Регулус спускается с метлой и обменивется коротким рукопожатием с Поттером, Лиззи вдруг почувствовала то, чего давно не чувствовала в этих стенах — лёгкость. Такую, что пахнет солнцем, травой и чем-то похожим на веру в завтрашний день.

***

Гостиная Слизерина гудела, как улей. Пламя в камине полыхало зелёными всполохами, флаги и ленточки с гербом факультета висели даже на бюстах предков, а воздух пах смесью сливочного пива, табака и триумфа. Рабастан стоял в центре, держа кубок над головой, и сиял, как человек, которому наконец удалось осуществить старую мечту. — Я же говорил! — перекрикивая общий шум, кричал он. — Последний год и мы берём кубок! Это судьба, а не удача, слышите?! Толпа ответила дружным ревом. Барти залез на спинку дивана, выкрикивая нечто неразборчивое, но восторженное, а Эван, хохоча, осыпал Рабастана блёстками явно из какой-то украденной с праздничного стола гирлянды. — Если ещё немного, — заметила Алекто. — То завтра Слизнорт сам придумает нам коллективное наказание. — Пусть придумывает, — сказала Эмми, наливая себе в бокал. — Зато красиво вылетим. Лиззи стояла у стены, наблюдая за всем этим с лёгкой усмешкой. Праздник явно перешёл в ту фазу, когда разум сдал позиции, и даже самые чопорные слизеринцы позволяли себе забыть о репутации. Регулус появился чуть позже. Уже переодетый, с мокрыми волосами, в форме застегнутой до последней пуговицы. Рабастан, заметив его, тут же подхватил кубок и практически силой втянул в центр комнаты. — А вот он, наш ловец! Герой матча, гордость факультета и причина моего окончательного счастья! — провозгласил он. Регулус едва заметно улыбнулся и пожал плечами: — Думаю, это всё-таки твоя победа, капитан. — Нет, нет, — отмахнулся Рабастан. — Без тебя я бы сегодня только метлу себе разбил. Барти подхватил: — И без нас! Мы ведь болели, кричали, почти потеряли голос. Моральная поддержка, так сказать! — Ты орал в момент, когда Поттер едва не сбил Регулуса, — фыркнула Эмми. — Очень поддерживающе. — Я просто придавал игре адреналина, — не растерялся Крауч. Смех прокатился по комнате. Рабастан поднял бокал. — За Слизерин! За последнюю победу в этом году! — За Рабастана, — добавил кто-то. — И за Блэка, — эхом отозвались остальные. Шум усилился, вспыхнули чарующие искры, кто-то включил музыку. Всё смешалось в привычный хаос слизеринского веселья. Лиззи поймала на себе взгляд Регулуса. Тот стоял у камина, держа кубок в руках, и явно хотел хоть на минуту вырваться из центра внимания. Она подошла ближе, когда Рабастан увлёк Барти спором о том, кто больше кричал во время игры. — Ты выглядишь так, будто сражался с драконом, а не с девчонкой-ловцом, — сказала она, опираясь о спинку кресла. — Почти не отличалось, — ответил Регулус спокойно. — Только у драконов лучше манеры. — Сомневаюсь. Ты же сам выбрал соперника. — Я не выбирал. Просто не стал уступать. — Всё как обычно, — усмехнулась ведьма. — Никакой романтики в победе, только дисциплина и хладнокровие. — А что ты ожидала? Речей о героизме? — От тебя? — Лиззи приподняла бровь. — Скорее молчания, но ирония в комплекте не худший вариант. Он коротко усмехнулся, но в глазах мелькнула тень усталости. — Просто рад, что не подвёл Рабастана. Он мечтал об этом кубке с третьего курса. — Ну, теперь мечта сбылась, — сказала Грин. — А ты доказал, что способен на чудеса. — Или просто вовремя оказался в нужном месте, — тихо ответил он. — Не скромничай, Блэк, тебе это не идёт. Он перевёл взгляд на неё, чуть прищурился: — А тебе скромность вообще чужда. — Зато честность не чужая, — заметила она. — Так что слушай: ты действительно молодец. — Я слышу намёк на похвалу, — отозвался Рег. — Не обольщайся, — сказала Лиззи, и уголки её губ дрогнули. — Это просто факт. Регулус хотел ответить, но Барти с криком «Победители, за мной!» влетел между ними, потянув друга к столу. — Пошли, герой, без тебя тосты не засчитают! Регулус бросил Лиззи короткий взгляд — лёгкий, почти насмешливый. — Видишь, долг зовёт. — Надеюсь, в следующий раз будет хотя бы тихий вечер, — отозвалась она. — Сомневаюсь, — усмехнулся он и пошёл за Барти. Лиззи осталась у стены, глядя, как шумная компания вновь кружится в центре гостиной. Рабастан сиял, Барти махал кубком, Эмми и Алекто спорили, кто налил больше сливочного пива. А она просто стояла и улыбалась. Не широко, не стараясь привлечь внимание или вписаться в общий шум. Просто тихо, себе. Потому что в этот вечер всё наконец стало по-настоящему лёгким. Потому что впервые за долгое время Лиззи позволила себе то, чего давно избегала. Почувствовать счастье. Настоящее, живое, без тени подозрения или страха. Она смотрела на своих друзей: на всю эту странную, несовершенную, но удивительно настоящую компанию. Барти что-то кричал с кубком в руке, запинаясь от смеха и усталости. Эван, громко жестикулируя, пытался доказать Алекто, что именно он первым начал петь гимн факультета. Эмми подсовывала всем пирожные и одновременно удивлялась с кем-то о счёте матча. А Регулус стоял чуть поодаль, в своём обычном спокойствии, но на губах у него играла едва заметная, почти неуловимая улыбка. Лиззи чувствовала себя частью чего-то большого. Того, что нельзя было купить, заслужить или обманом удержать. Она обрела друзей. Настоящих. И хоть ни один из них не был идеален, все они по-своему важны. Барти стал чем-то вроде личного священника: хранил её тайны, слушал исповеди, иногда не прося ответов. Его безумие спасало от тяжести реальности. Алекто и Эмми показали, каково это быть мягкой. Быть собой, не пряча эмоции за сарказмом, позволять себе улыбаться без повода. Эван научил видеть радость в мелочах: в утреннем кофе, в неудавшихся заклинаниях, в смехе без причины. А Регулус… Регулус стал зеркалом, в котором она видела не просто отражение, а правду. Его честность, спокойная и острая, как лезвие, разбивала её собственные защиты. И где-то глубоко внутри что-то действительно треснуло. Не больно, просто лёд, державший её сердце слишком долго, начал таять. Может, завтра всё снова станет сложным. Может, впереди ещё больше лжи, опасностей и тайн, которые нельзя будет никому доверить. Но сейчас всё иначе. Сейчас в воздухе витала лёгкость, и от камина тянуло теплом, и все вокруг смеялись так, будто никакого «потом» не существует. Лиззи просто стояла и улыбалась. Не кому-то, не ради чего-то. А просто потому что жива. И, кажется, впервые за долгое время счастлива. И пусть уже завтра ей снова придется проснуться с мысль о выживании, о судьбе дяди. Думать о том, какой шаг предпринять следующим и не оступиться. Но именно сейчас Элиз позволила себе просто отдаться свободе, как делала это на дне рождение Блэка, и, как она себе заверяла, будет делать ещё часто. Если выживет.

***

К полуночи шум в гостиной постепенно стих. Музыка смолкла, чарующие огни погасли один за другим, и даже Барти наконец признал поражение в споре с Рабастаном. Тот, довольный, отправил его спать, прихватив с собой кубок. Лиззи, оставшись сидеть на подлокотнике дивана, медленно крутила в пальцах серебряную ленту, когда заметила, что у камина кто-то ещё. Эмми. Она сидела на полу, обхватив колени руками, глядя на последние угли. Волосы растрёпаны, мантия сброшена, и впервые за долгое время она выглядела не безупречно, а просто устало. — Ты одна, — сказала Лиззи, спускаясь с дивана и подходя ближе. — А ты думала, что кто-то, кроме старосты, будет это всё убирать? — усмехнулась Эмми, но без веселья. — Нет. Даже Эван уснул на полу в комнате. — Классика Розье. — Угу. Молчание. Пламя в камине тихо потрескивало, отражаясь в серебряных вышивках на ковре. Лиззи опустилась рядом. — Хороший день, — произнесла она. — Мы победили, Рабастан счастлив, Слизерин гордится собой. Даже Слизнорт, наверное, простит сегодняшние пиршества. — Хороший, — кивнула Эмми, но её голос звучал рассеянно. — Только всё равно не отпускает чувство, что это… ненадолго. Лиззи повернула голову, глядя на подругу. — В смысле? Эмми пожала плечами. — Не знаю. Просто… всё слишком спокойно. Знаешь это ощущение? Когда перед грозой воздух становится сладким, почти прозрачным, но ты чувствуешь, что что-то не так? — Да, — тихо сказала Лиззи. — Очень хорошо знаю. — Вот. — Эмми слабо улыбнулась. — Только остальные, кажется, не чувствуют ничего, кроме восторга. Рабастан прощается с Хогвартсом, Барти всё время шепчется с Яксли и Ноттом, Регулус будто вообще живёт на другой частоте. А я… — А ты не хочешь быть частью всего этого, — закончила за неё Лиззи. Эмми посмотрела на неё, чуть растерянно. — Я не говорила, что не хочу. — Но и не сказала, что хочешь. Тишина. Только пламя шевельнулось, и в нём на секунду мелькнул отблеск золотистого света. — Просто не уверена, — наконец сказала Эмми. — Все говорят, что Тёмный Лорд наше истинное будущее. Что он очистит наш мир. Но, когда я слышу, как они об этом говорят… мне становится страшно. Не за них. За нас. Лиззи долго молчала. Потом спокойно, почти равнодушно сказала: — Страх это роскошь, Эм. Большинство давно его себе не позволяет. — А ты? — тихо спросила Эмми. — Я научилась прятать, — ответила она. — Иногда это почти то же самое. Эмми посмотрела на неё внимательно. — Знаешь, иногда кажется, что ты… не совсем одна из нас. Лиззи усмехнулась. — Это звучит почти как оскорбление. — Не оскорбление. — блондинка покачала головой. — Просто наблюдения. Ты… другая. — Другая не значит лучше. — И не хуже, — сказала Эмми с лёгкой улыбкой. — Просто ты не веришь в то, во что верят остальные. Лиззи прищурилась. — А ты? Эмми отвела взгляд, глядя в угли. — Я верю, что всё это однажды закончится. И очень боюсь, что не успею выбрать сторону, когда начнётся. Ответ прозвучал почти шёпотом. Лиззи не ответила. Только медленно поднялась, посмотрела на угасающий огонь и тихо добавила: — Иногда, Эм, стороны выбирают нас сами. Девушка кивнула, не поднимая головы. Когда Лиззи ушла, тень от камина легла на её плечи, как невидимый плащ. В коридоре уже гасли светильники, где-то вдали эхом отзывались шаги — последние звуки длинного, яркого дня, после которого наступала совсем другая тишина.

***

Когда Лиззи закрыла дверь спальни за собой, коридор остался пустым, лишь тихо шелестели флаги и мягко звенели цепочки светильников. Она бросила сумку на стул и подошла к окну, опершись ладонями о холодное стекло. Ночь была тихой, почти прозрачной, только звёзды мерцали ярче, чем обычно, будто кто-то пытался привлечь внимание. Вдруг, словно из глубины разума, раздался тихий женский шёпот. «Всё скоро закончится…» Лиззи вздрогнула, но это не был обычный звук. Она не слышала ничего в комнате, не видела движения, и, всё же, голос был здесь, прямо в её голове, мягкий, почти ласковый, но с оттенком неизбежной угрозы. — Кто здесь? — пробормотала она вслух, но ответом было лишь эхо её собственного голоса. Шёпот повторился, ещё ближе, будто кто-то скользнул по стенам: «Скоро… всё закончится…» Лиззи сжала зубы и сделала шаг к кровати, пытаясь осознать, откуда исходит голос. Сердце билось чаще, но она старалась не паниковать. Привычка к скрытым опасностям, выработанная годами, помогала оставаться спокойной. «Скоро…» — последний шёпот прозвучал прямо у неё за ухом, прежде чем растворился в ночной тишине, оставив только слабый запах лаванды и пепла из камина. Лиззи оглянулась. Комната была пуста. Сумка лежала там же, книги аккуратно расставлены, тень лампы дрожала на стене. Но ощущение, что кто-то наблюдает, осталось. Она подошла к кровати, села на край, глубоко вдохнула и мысленно повторила себе: — Никто меня не напугает. Она ещё долго сидела, не двигаясь, прислушиваясь к каждому шороху за стеной. Тишина была почти звенящей, будто сам замок затаил дыхание вместе с ней. Минуты тянулись вязко, и лишь слабый свист ветра за окном давал понять, что время ещё существует и оно идет вперед. Постепенно дыхание выровнялось. Сердце перестало биться так быстро, и усталость, тяжелая и сыпучая, накрыла, как тёплое одеяло. Глаза начали слипаться не от спокойствия, а от изнеможения. Она откинулась на подушку, не раздеваясь, всё ещё прислушиваясь к звукам, будто ждала продолжения. Но шёпот не вернулся. Лишь ветер снаружи прошелестел по стеклу, будто чьи-то пальцы скользнули по окну. Мысли путались. Она вспоминала смех в гостиной, яркие огни, Регулуса с кубком, лица друзей, и, как странно это всё контрастировало с той фразой, что всё ещё звенела в голове. «Всё скоро закончится…» Эти слова тянулись за ней, пока она закрывала глаза. Сначала, как повторение из раза в раз. Потом как лёгкий отголосок в глубине сознания. А после просто растворились, уступив место тяжёлому, беспокойному сну, где границы между памятью и страхом начали медленно стираться. Сон вплёлся в её сознание, и вдруг Хогвартс исчез, растворился, оставив после себя тягучее ощущение тьмы и сырости. Когда зрение прояснилось, Лиззи стояла посреди старой лачуги: каменной, приземистой, с потолком, таким низким, что, казалось, воздух едва помещался внутри. Стены были сложены из грубо отёсанных булыжников, тёмных от времени и копоти. Между камнями местами пробивался мох, а кое-где в щели просачивался ветер, глухо стонущий, как живое существо. От пола тянуло холодом. Каменный настил был неровный, местами треснувший, с полосами старой золы, будто когда-то тут горели костры, не одно поколение подряд. Слева от двери тяжёлый, обугленный очаг, сложенный из валунов. В нём тлели красные угли, отбрасывая блики на низкий потолок и стену, где чёрными потёками застыла копоть. Над очагом висел кривой металлический котёл — кованый, с узорами, едва различимыми под слоем сажи. Из него исходил слабый запах прелой травы и железа. Рядом стояла длинная деревянная лопата и пара глиняных горшков, потрескавшихся от времени. Справа небольшой алтарь, сделанный из массивной доски, установленной на двух каменных плитах. На нём узкие свечи, воск от которых растёкся до пола, образуя застывшие белёсые потёки. Среди свечей чёрный обсидиановый череп, кусок старого зеркала с мутным отражением, засушенные корни, связка трав и ржавая цепочка, на которой висел амулет в виде круга, перечёркнутого линией. По углам комнаты висели пучки трав: зверобой, шалфей, тысячелистник. Они давно высохли, но всё ещё пахли терпко, с привкусом дыма. Над головой массивные балки, грубо обструганные, местами почерневшие от копоти. На них висели связки чеснока, пучки сушёных яблок, несколько резных деревянных фигурок, напоминающих тотемы. В дальнем углу стоял узкий стол, сколоченный из неровных досок. Поверх открытая книга в кожаном переплёте, написанная тонким, строгим почерком, рядом нож, перо, маленький пузырёк с густой тёмной жидкостью, похожей на кровь. Под столом деревянная чаша с остатками воды. На дне плавали угли. Мебели почти не было: одно тяжёлое кресло из чёрного дерева с вырезанными по спинке символами — кругами и линиями, напоминающими руны, и узкая лавка, застеленная потёртой овечьей шкурой. На стене, прямо напротив очага, висел потемневший гобелен, изображавший фигуру женщины — высокую, с опущенной головой и длинными руками, в которых она держала что-то похожее на чашу и серп. Края ткани обгорели, но шитьё ещё сияло серебром и чёрными нитями. Воздух был плотный, вязкий, пахнул древностью, влажной землёй и чем-то мертвенным, что нельзя было определить. Когда угли вспыхивали, комната наполнялась красноватым светом, и тени будто двигались сами по себе — сливались, расходились, шевелились в углах, напоминая дыхание живых существ. На деревянном пороге, ведущем в другую часть дома, лежала старая книга, разорванная, с выбитыми буквами на кожаном переплёте. На латинском виднелись слова: “De finibus animae et mortis” — «О границах души и смерти». Лиззи стояла посреди комнаты, и каждая клетка тела знала: это место живёт своей жизнью. Здесь смерть и жизнь были соседями. Здесь воздух помнил молитвы и крики, огонь запоминал имена, произнесённые шёпотом, а земля под ногами запомнила форму цены, которую платили за второе дыхание. Грин-де-Вальд уже ощущала это однажды. В той деревни на краю мира, которая преследовала её ещё долго после того странного сна. И, если догадка верна, правила здесь те же, что были раньше. Ей хотелось прикоснуться к столу, к гобелену, к книге, но знала, что её руки проходят сквозь предметы. Всё, к чему бы она ни протянулась, рассыпалось туманом. И где-то в этой вязкой, застывшей тишине впервые раздались шаги. Тяжёлые, чёткие. Перед ней стояла девушка. Бледная: кожа тонкая, словно пергамен, скулы слишком острые. Волосы чёрные, смольно-густые, струились тяжёлыми прядями по плечам. Глаза цвета бездны, в них не светилось человеческое тепло, там жгло что-то другое: холод и древняя ясность. На ней балахон, простой и строгий, как у монахини, но ткань будто тянула свет внутрь, делая фигуру ещё темнее. Её знали другими именами в легендах, в сказках у камина… Имя, которое выплывало из глубины сна, сначала было как пепел на языке. Они уже виделись единожды. Имя ей было Морана. Богиня смерти, ушедших из верхнего мира. Проводник грешников. К девушке обратилась другая: тоже молодая, но румяная, здоровая, с округлыми щеками и горящими в голосе слезами. Она держала руки, полные мольбы, и голос её дрожал от страха и надежды одновременно. — Пожалуйста, спаси его, — умоляла она. — Наоис… он должен остаться. Я не вынесу его смерти. Первой девушке она в лицо не смотрела. Казалось, тот взгляд был направлен внутрь, к далёким событиям. Но потом эта бледная обернулась так медленно, будто каждое движение было измерено влиянием веков. И голос, когда он прозвучал, был как ледяная струя: — Почему я должна вмешиваться в дела смертных? — Потому что только ты это можешь, — рвано выдохнула румяная. — Ты знаешь, что делать… и у тебя есть эта власть. У меня нет силы, у меня нет крови, чтобы платить за это, — слова сорвались, и в ней проснулась паника. — Морана, повелительница смерти, спаси Наоиса. Я… я клянусь тебе своим именем, что готова отдать всё за это. Я — Дейдра Блэк, обещаю отдать тебе, что попросишь, за жизнь Наоиса Грин-де-Вальда. Имя сорвалось будто само собой. Лёгкое, почти бездумное. Но спустя миг в сознании Лиззи что-то щёлкнуло. Дейдра Блэк. Звук этого имени ударил в голову тремя тяжёлыми ударами, будто старинный колокол пробило тишину где-то глубоко под кожей. В груди отозвалось тонкое, болезненное эхо. Не разум, а сама кровь будто узнала родную нить. Она когда-то уже слышала эту историю. Альбус Дамблдор рассказывал её давным-давно… как древняя легенда о союзе мужчины и женщины, о долге, что стал проклятьем, о любви, принесённой в жертву чести. Тогда это казалось просто красивой сказкой, чужой и далёкой. Но теперь, когда смысл пронзил её до самой сути, всё стало невыносимо явным: легенда о Наоисе и Дейдре — это не вымысел. Это её кровь, её семья. Когда-то Блэк и Грин-де-Вальд действительно стали одной линией и от этого знания мир вдруг показался треснувшим, слишком тесным, чтобы дышать. Она не понимала, как это возможно. Не могла принять, что всё то, что её учили разделять: честь и безумие, свет и тьму, когда-то переплелось в одной судьбе. Мрачная Морана посмотрела на Дейдру, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на усталую жалость. — Твоя любовь глубока, — сказала она медленно. — И любила ты не только словом. Я помню такие страсти. Ты просишь о пощаде для человека, который связан с линией старой магии. А я та, кто ведает границы. Я была согнана на Землю, — в этой фразе прозвучала нотка грусти, а может и злости на тех, кто поступил так с ней. Богиня, отпущенная, связанная, лишённая полноты божественности. — Я могу вернуть его дыхание. Но цена будет мучительна. Последствия как клеймо на душе. Это не твое спасение, Дейдра. Я предлагаю сделку. Дейдра зажмурилась и заглотила слёзы. Её голос стал тише шелеста бумаги: — Я заплачу. Я отдам свою жизнь, я… что угодно. Только не его смерть. Морана молчала долго. В её чёрных глазах крутились эпохи. — Любовь твоя отвела тебя сюда, — наконец прошипела она. — Люди заключали со мной договора в те века, когда мир ещё был молод. Они звали меня, чтобы взять назад то, что было отнято огнём и мечом. Они пели мне, приносили пожертвования, переписывали судьбы. Я помню их. И запомню Наоиса. Я помню всё, что было отнято моей рукой. Я помогу. Но помни: спасение порождает долг. И долг… будет взыскиваться. Дейдра упала на колени, шёпот её превратился в молитву, простую и безыскусную. Морана шагнула к ней, прикоснулась ко рту, холод её пальцев не оставил следов на коже, но внутри всё затрепетало. Свет в комнате потускнел, свечи будто затянулись в себя. Лиззи стояла рядом и молчала, она могла говорить, шевелить рукой, дотрагиваться до вещей, но ничего не происходило по её воле. Во сне она была просто наблюдателем, стеклянным окном между мирами. Её слова не долетали, её прикосновения были прохладными и бесполезными. Это знание бессилия сковывало сильнее любого страха. Брюнетка пыталась крикнуть, зовя кого-то, но звук застревал где-то глубоко, расползаясь в груди, не ставя выборочного удивления. И тогда, за её спиной, послышался плач. Тонкий, детский, жалобный звук, точка в гуще тёмной сцены. Он был так реален, что Лиззи вздрогнула телом: звук шевельнул воздух, и в нём был абсолютный симптом жизни. Она обернулась и оказалась уже в другой комнате. Смена интерьера была резкой, как переворот страницы. Теперь вокруг обои с простым узором, люлька, свет лампы мягко разливался по потолку; это была комната её века, тёплая, домашняя, но всё ещё во сне и в сознании Лиззи. Образы людей теперь были размыты, как если смотреть через влажное стекло. В люльке лежала маленькая новорождённая девочка, кулачки сжаты, губы красные от крика. Рядом мужчина и женщина, их силуэты Элизабет знакомы и незнакомы одновременно: черты расплывчаты, будто кто-то размазал краску по лицам, но эмоции ясны до боли. Женщина всхлипывала, слова её ломались: — Ты забрал у меня всё… ты уже забрал у меня всё, что мог. Пожалуйста, отпусти её. Мужчина, высокий и с натянутым выражением, не отпускал взгляд от люльки. Его голос был полон отчаянной защиты: — Я это делаю ради тебя! Я люблю тебя. Я дам вам лучшее, что могу. Ты не видишь моих стараний. Женщина зажала лицо руками, и в её крике было столько уязвимой боли, что Лиззи чувствовала её всем телом. Было ощущение, что он говорит правду, но она не доходит то ли потому, что слёзы заполонили всё нутро, то ли потому, что слепая вера в мужчину уже истощила себя. Ребёнок в люльке завопил сильнее, грудь выпучилась от крика, и в этот высокий, нервный звук весь сон словно взорвался. Это крик начала жизни и одновременно кинжал пробуждения. Лиззи почувствовала, как по спине пробежал холод пота, кожа впилась в ткань простыни. И в тот самый момент она проснулась. Её дыхание было резким, как у человека, что подпрыгнул от удара. Пот стекал по вискам и шее, плечи дрожали. Комната вокруг наконец знакомая и тихая от глубокой ночи казалась чужой. В ушах ещё звенела последняя нота плача, будто детская душа всё ещё кричала где-то в дымке сна. Сердце сильно билось, внутри всё было как после бега разгорячённое, напряжённое. Мысли ломались, пытаясь собрать картину: Морана заключила сделку с Дейдрой, которая оказалась предком Лиззи, Наоис её возлюбленный, так же является первоначальником родословной. Это всё как-то так же связано с Блэками… сцены были как кадры из старой хроники, прошитой нитями личного и мифического. Лиззи лежала, слушая своё дыхание, пытаясь понять, где кончается сон и начинается реальность. В голове ворочалось одно слово: «долг». И ощущение, что эта ночь не просто сон, а предвестье, которое мягко, но неотвратимо подплывает к берегам её жизни. Она села на кровати, ладони тянулись к волосам, пытаясь выжать из них остатки ночи. Тело ещё дрожало, голова раскалывалась от напряжения. В комнате пахло сиренью и старым воском. Вещи из её настоящего медленно возвращали мир на места. И где-то в глубине сознания, почти на уровне шёпота, оставалось ощущение: «Всё скоро закончится…» Теперь это казалось не угрозой, а предупреждением, брошенным вдоль времена, которое надо расшифровать, пока оно не стало приговором.