No one can take it all?

Надеяться на чудо было не лучшим выбором. Верить в объективность, беспристрастность и присущую обычным судьям независимость - тоже. Вечер дня награждения вспоминается с гневом, непониманием и жалостью. Видеть, как недавно весёлые глаза приятелей заполняются слезами, слышать роковые “мам, я проиграл” и не находить сил, чтобы поддержать, было невыносимо. Не все из нас присутствовали на этом мероприятии. Так называемые “абсолютные победители” были отправлены на соседнюю площадку, где уровень почестей был значительно выше, а “простые смертные” не могли нарушить покой триумфаторов. Все моментально узнавали, кто становился “абсолютом”, кто - победителем, а кто оставался в амплуа призёра. Отношения между тремя этими группами трещали по швам. Отсутствие взаимовыручки лишь подливало масла в огонь. В моём случае всё решили телефонные звонки и сообщения. Уйдя сразу после получения диплома, я провела на телефоне полчаса, пытаясь разобраться со всеми имеющимися проблемами. Именно в этот момент я поняла несколько важных моментов, не связанных с озвученными результатами: Во-первых, мне всë-таки не нравилась та девочка из соседнего отряда. Странно - за всю смену мы не сказали друг другу ни слова, а у всех остальных к ней наблюдалось исключительно позитивное отношение. Во-вторых, конкурс окончен, а это значит, что до конца смены осталось два дня. За это время нужно было успеть сделать всё, что оставалось незавершённым до сих пор. В-третьих, произошло нечто необычное - я осознала, что неприступная крепость моей принципиальности уже три недели была под обстрелами и грозилась сдаться в любой момент. Утро следующего дня также расплылось в тумане общей истерии. Я и не думала, что даже самые позитивные люди могут быть настолько раздавлены призёрством. Нельзя сказать, что мне было всё равно. Всë-таки, некоторые “абсолюты” почтили нас своим присутствием, и мой мир, как бы банально это не звучало, снова обрёл полную палитру цветов. Он по-прежнему слегка омрачался интервенцией той девочки из соседнего отряда в подавляющее большинство и без того не столь частых диалогов, но количество людей вокруг компенсировало это досадное обстоятельство. *** - Как поддержать людей в отряде, если я не могу подобрать нужных слов, а видеть их лица невыносимо? Вопрос оказался убийственным. В аудитории воцарилась тишина, а лектор (психолог лет сорока пяти) удивлённо посмотрела в мою сторону. Я тотчас откинулась на спинку стула: столь провокационный вопрос мог задать только мой сосед, не опускающий высоко поднятую руку. - Вы победитель или призёр? - психолог оказалась удивительно догадлива. - Абсолютный победитель. - Кто-то из присутствующих может дать совет абсолютному победителю? На этот вопрос решил ответить ещё один победитель - местная звезда, хорошо знакомая мне по рассказам друзей. Вся суть “совета” заключалась в следующем: если человек проводит время в одиночестве, худшее, что можно сделать - подойти к нему и попытаться утешить. Психолог почему-то согласилась с этой точкой зрения и добавила, что человек всегда должен просить помощи сам. Если он не делает этого, помощь ему не нужна. Внутри меня разразилась революция. Высказанная позиция настолько противоречила моим убеждениям, что молчать и спокойно ждать конца лекции мне точно не хотелось. - Встречный вопрос с позиции призёра. Как мне попросить абсолютного победителя о помощи, если внутренняя гордыня не даёт сделать этого? Последнее, чего я ожидала от себя - дрожащий голос. Как же предательски он звучал! Куда делись поставленная интонация, выверенный тембр и умеренный темп речи? Тем временем мой мозг отправлял сигналы SOS, а сердце зачем-то начало предпринимать попытки занять его место. Мой вопрос оказался не менее (а, может, и чуточку более) убийственным, чем предыдущий. Психолог с нескрываемым удивлением посмотрела на меня. Тем не менее, через миг на её лице появилась улыбка. - Какая Вы молодец! Вы сами ответили на свой вопрос! - внезапно начала она. - Действительно, дело в гордыне. Всё, что Вам нужно - открыться человеку, на помощь которого Вы рассчитываете. Укажите ему на свою закрытость и внутренний блок, а он непременно поймёт Вас, если вы достаточно близки. Услышав столь провокационный ответ и повернувшись обратно (мы сидели в небольшом кругу вместе с ребятами из отряда), я почувствовала, как краска заливает моё лицо. Вдруг произошло страшное. - Иди сюда, - послышалось с левой стороны. Я почувствовала, как меня обняли и потянули к себе. В тот момент хотелось одного: почувствовать себя беззащитной, понять, что я могу довериться, открыться и получить то самое, чего мне так не хватало - этой пресловутой поддержки, опоры под ногами. Любви? - Можно я так ещё посижу? - спросила я спустя несколько минут. - Конечно! Спустя десять минут идиллии пришёл конец. - Ну что, победитель и призёр, как вы там? - тактичности психологу было не занимать. - Пушка! - единственное, что я смогла выдавить из себя вместе с не менее вымученной улыбкой. Конечно, внимание каждого было приковано именно к нашим местам в дальнем углу аудитории. Ситуацию усугубляло то, что, во-первых, мой сосед был той ещё знаменитостью, и, во-вторых, в аудитории было слишком много знакомых лиц. Они точно занимали больше половины стульев. Я понимала, что у случившегося определённо будут последствия. Но какие? Ощутить их я смогла только на следующий день, спустя полчаса после окончания церемонии закрытия смены. Пока что топ-100 самых больших бабочек в мире описывали пируэты где-то внутри меня, мир вокруг казался ещё более восхитительным, а люди вокруг были самыми добрыми людьми на Земле. *** - Дело в том, что есть такая вещь, как судьба, - вкрадчиво объясняла я спустя несколько часов, - и всё будет зависеть именно от неё. Если ты поймёшь, что лучше двигаться дальше, сделай это. Никто не вправе остановить тебя, а если тебе суждено снова пересечься с тем человеком, так и будет! Мой собеседник с каждой фразой выглядел всё более подавленным. Не знаю, что сильнее поражало: то, с какой искренностью он решил открыться мне, уровень проявленного в мою сторону доверия или то, насколько сильна была моя способность мыслить головой, а не сердцем. - Но если я не смогу? - единственный вопрос, на который у меня не было ответа. Он задавался постоянно. В силу профессии, опыта или просто характера (только тогда я поняла, насколько он у меня тяжёлый) я не понимала, какими словами нужно было доказать обратное. Эмоции вокруг меня трактовали абсолютно другой вектор развития. Хотелось заплакать, высказать абсолютно всё и выставить себя беззащитной маленькой девочкой. Единственное, что мешало мне сделать это - мозг. Завладевший всем моим существом, он не допускал малейшего проявления слабости. Рана двухгодичной давности всё ещё ныла, и даже в тот момент мне казалось, что любая настолько личная информация, состояние и чувства будут использованы против меня, как бы абсурдно это не было. С типично юридической спокойной интонацией я повторяла те мысли, которые казались объективно подходящими в контексте ситуации. Я была предельна честна и, что не переставало удивлять, открыта. Я делилась своими взглядами на жизнь, рассказывала об опыте выстраивания отношений с самыми разными людьми и рассуждала над решением проблемы, депозитарием которой я теперь являлась. Повторюсь - я говорила максимально спокойно и размеренно. Сейчас я понимаю, что нужно было выразить эмоции и показать, как сильно на самом деле я переживала в тот момент. Я понимаю, что мой собеседник так и не узнает о том, как важен был для меня тот вечер, и как сильно я ценю всё то, что произошло в то время. Если бы у меня была возможность вернуться в тот момент, я бы, скорее всего, позволила сердцу выбирать слова и мой внешний вид. Однако, этой возможности у меня уже не будет. Главная проблема возникла в тот момент, когда в ходе диалога мы погрузились в специально созданную альтернативную вселенную. Всего одна фраза смогла выбить из меня всю невозмутимость, и я почувствовала, как моё сердце начало сжиматься, перенося на себя центр принятия решений. - Я больше не могу быть объективной. Эта фраза должна была прозвучать. Действительно, в условиях предельной честности оставалась одна вещь, скрывать которую было бы несправедливо. Никакого другого варианта у меня не оставалось. - Почему? Вполне логичный вопрос внезапно привёл меня в замешательство. Каким образом я сейчас должна была сказать то, что из моих уст никто никогда не слышал? Мои пальцы нервно теребили какую-то бумажку, пока взгляд оставался на одном месте. До сих пор я не могу вспомнить, когда в последний раз я так долго держала зрительный контакт с кем-либо. К сожалению или к счастью, отрядный вечер закончился, а наше отсутствие было замечено. Уже на улице я поняла, как можно оттянуть момент озвучивания известного факта, несмотря на то, что мой собеседник ни на шаг не отходил от меня, выпытывая его. В итоге, отмотав ленту сообщений на несколько дней вверх, я показала ему фрагмент диалога, в котором прямым текстом признавала особенное отношение к стоящему передо мной человеку. Сначала смысл сообщений не был понят. Только спустя минуту я получила телефон обратно, и впервые за час между мной и (теперь уже) хранителем моей тайны повисло молчание. - Что скажешь? - спросила я через пару минут нашего пути. - Мне надо выпить, - ответил мой собеседник, не отрывая глаз от земли. Желания посетить второй ужин (всё-таки, обстановка детского лагеря давала о себе знать) не было ни у него, ни у меня. Мы решили остаться на первом этаже и попробовать осмыслить всё, что только что произошло. Я прекрасно понимала, что это провал. Надеяться на чудо было так же глупо, как и во время награждения. После всего, что я узнала, нельзя было ни верить в силу судьбы, ни придавать значение многозначительным взглядам, которые уже несколько недель я ловила на нас со стороны друзей и соотрядников, ни размышлять над брошенной одним нашим общим другом несколько недель назад фразой “Ну что, дорогие, революция?”. Объективные факторы со стороны “мистера Президента” (больше всего я любила именно это его прозвище) и моя откровенная неопытность поведения в подобных ситуациях ни оставляли ни шанса. Чуда не произойдёт - я видела это и пыталась смириться с крахом ожиданий. Вернувшись в лагерь, диалог продолжился, хотя и не так эмоционально. В конце концов, превозмогая свои моральные устои, внутреннюю борьбу и желание провалиться сквозь землю, я прямым текстом выразила то, в чём не могла признаться на протяжении всех этих дней, начиная с остановки на пути в Симферополь и поступившего на ней вопроса, есть ли у меня таблетки от температуры. Ответная реакция строилась на двух ключевых моментах. Первым из них стало сожаление. Фраза “Ну ты же девочка”, произнесённая вскоре после констатации известного факта, стала подтверждением наличия этого элемента. Конечно, большинство девочек на моём месте уже давно должны были разрыдаться, начать уходить от темы от темы или, чего хуже, унижаться, умоляя простить их. Требуя от всех (и, в первую очередь, от себя) предельной серьёзности при выяснении любых важных вопросов, я и подумать не могла, что такое развитие событий могло иметь место. Второй момент - непонимание. Несколько раз мне пришлось ответить на вопрос, что вызвало столько необычное отношение с моей стороны. И как объяснить, что в таких случаях никаких событий-катализаторов a priori не может быть?.. *** Мы почти добрались до Москвы. Пытаясь сохранить ясность ума (что с температурой сделать довольно проблематично) я слышу в соседнем купе строчки песни. “Чтобы не чувствовать ничего я притворюсь статуей гипсовой” - никогда раньше эти слова не вызывали в моём сердце такой отклик. Впервые моё сердце было готово окончательно затмить разум. Но даже в этот раз мозг оказался сильнее. Единственным, что я смогла выдавить из себя на платформе, было “Спасибо за всё”.