Гной

Pyrokinesis — Мой любимый погребок       Пока богатый пляшет — бедный плачет. Жан Моро смотрит на Нила и испытывает хуеву бурю чувств внутри себя, да только пустое это все, потому что Нил Джостен очень умело притворяется другим человеком — или просто тупым. Вот так умора: Нила Джостена не существует, но Натаниель Веснински похоронен среди ржавых металлических обломков дешевой тачки вместе с костями его горе-мамаши. Тогда, наверное, это можно было бы считать почти вознесением, почти перерождением, да только ни Нил, ни его мать не дотягивают до статуса святых.       Святость условна, святость сжигает кости, и святая вода почти как кислота — за добром всегда кроются какие-то цели. Добро, как бы смешно не звучало, есть радикальное зло — ради очищения всего мира ангелы уничтожат род человеческий, и Серафимы будут взирать осуждающе с небесных чертогов, пока на земле люди будут задыхаться в агонистических криках. В новом апокалипсисе и мессия становится антихристом. Если так подумать, функция у них одна и та же — уничтожение человечества.       Рико Морияма выедает ему мозг — ложечка за ложечкой, зачерпывает так аккуратно, поддевая извилины, докапывает до самой середины, Жану кажется, что вместо его головы — черная дыра. Иронично, черной дыре тоже нужно поглощать все. Абсолютно. Без остатка. Когда-то давно в Жане Моро было что-то кроме страха и всепоглощающего отчаяния, когда-то Жан Моро по-настоящему умел ненавидеть, и ненавидел он именно Рико Морияму с его псевдонаукой экси, ненавидел его раздутое эго, готовое лопнуть, как воздушный шарик. Признаться честно, Жан Моро лопнул бы самого Рико, но так, чтобы алые брызги полетели во все стороны. Пока мальчишки его возраста представляли свое первое свидание с девочкой, которая им нравилась, Жан Моро представлял свое первое убийство. Правда, потом его все-таки выдрессировали. Не приручили, но заставили слушаться. Думать по команде, есть по команде, дышать по команде, говорить по команде — Рико треплет его по голове и говорит: «Хороший песик», пока Жан с упоением лижет ему ботинки.       Признаться честно, Жана все заебало.       Настолько, что сил нет, и этот банкет — комом в горле; тошно до невозможности. Пир во время чумы, в котором Вороны повторяют «Тайное вечере», пока остальные — на фоне — картинно закатывают глаза. Остальные на фоне — второсортные, так, NPC в дешевой игре, те самые персонажи, лица которых в комиксах всегда замазаны — и Жан честно, положа руку на сердце, признается себе, что не вспомнил бы даже имен Лисов, потому что до появления Нила Джостена они так и оставались массовкой на общем кадре.       Жан завидует Нилу — отчасти, потому что он, несмотря на все свои страдания, смог обрести что-то наподобие команды. Возможно, он завидует Кевину, потому что он смог выбраться из Ада, вот только после смерти Дея все равно ждет одна дорога — Лукавый любит подлецов. Кевин все-таки трус и предатель, учитывая, сколько времени они провели вместе, а он просто взял и съебался. Гаденыш. Оставил его совсем одного в этом рассаднике Дьявола. Говорят, страдание есть очищение от грехов. Жан, кажется, настрадался за все свои жизни.       Рико Морияма выедает ему мозг: что говорить, как подначивать. Роль Жана в этом пиздеце просто очуметь какая простая — вывести из себя Нила, чтобы знал свое место, чтобы Тецуя заметил его, чтобы Ичиро, наконец, очнулся после своей кокаиновой комы, чтобы взглянул на то, что творится. Рико такой весь из себя святоша, скажет ему: «Посмотри, братец! Веснински не держат свое слово», и тогда Нил Джостен канет в лету, пока с упоением будут разворачивать могилу Натаниеля Веснински. Вот тебе и чудесное воскрешение — для того, чтобы замучить снова, но сделать так, чтобы не сдох. Мучения хуже смерти, но это то еще веселье для таких подонков, как Рико, верно?       Спектакль одного актера. Жан держится весьма уверенно для того, кого просто запугали, потому что диким зверям нельзя показывать своего страха. Жан умело выводит Нила на конфликт — это оказалось проще простого, потому что у кого-то чувство справедливости размером с Эйфелеву башню. Палец в рот не клади — откусит. Жану почти смешно. Когда-то он был таким же.       Ему это не нравится. Нет, не только то, что происходит, не только этот треклятый банкет, не только люди вокруг — Жану не нравится их некая схожесть с Нилом. В Ниле, в сломанном Ниле, прошедшем в одиночку несколько стран, в Ниле, которому скрываться пришлось с ранних лет, он видит отражение себя до того, как Рико сделал из него безвольную куклу. Он также хватался за жизнь, он также пытался давать отпор, и пусть их различало наличие надежды, но Нил в глазах Жана — ж и в о й, и ему странно это видеть. Видеть живым самого себя. Жану почти дурно, но больше все-таки — горько, и по плану он должен был столкнуть Нила с Рико, они должны были его окружить, но вдруг.       Но вдруг.       Его хватают под локоть. Девчонка с цветными волосами смотрит на него слишком… по-доброму, почти наивно, что ли; улыбается так странно, без намека на насмешку, уводит в сторону.       — Мы пока отойдем, — бросает она в сторону — наверное, Кевину. В конце концов, только Кевин мог предугадать ход Рико.       Вообще-то эту девчонку Жан видит впервые. Ну, как впервые. Она что-то говорила на общем застолье, но Жан, честно, не обратил на нее особого внимания, он был слишком занят своей актерской игрой. Сыграть нужно было гениально, так, чтобы понравилось Рико. Он, кстати, не знает, понравилось ли его хозяину. Это напрягает.       Жан пытается тормозить — ему не велели уходить; но ноги сами уносят его за этой девушкой. Он старается не смотреть назад, в сторону Мориямы, но замечает, что Лисы будто бы бросились врассыпную. У них, видно, какой-то план, да? Выполняют его, не сговариваясь, для того, чтобы защитить Нила. Нил для них — часть корабля. Жана съедает зависть.       Жана будто бы ест все, но у него в глотке все равно нет ни кусочка. Страдания длинною во всю его блядскую жизнь сравнимы с вечным голодом, только голоден он до окончания. Всему приходит конец, но у Жана он почему-то слишком далеко. Все отдаляется и отдаляется, хотя и выпуск уже не за горами, и если у остальных Воронов есть шанс выпуститься и уйти из экси, подписав договор о неразглашении, то у Жана этого нихуя нет. Жана утилизируют, как ненужную вещь, а пока его будто бы бальзамируют, вливают формалин медленно, пока он еще жив и трепыхается в пробирке. Музейный экспонат, настоящий уродец — посмотрите, поглазейте на него! Для этого он и создан.       Вот только у всего имеется срок годности.       Жан думает о том, как бы ему не прилетело от Рико, пока эта неизвестная девчонка все еще продолжает держать его за локоть, хотя шаг сбавляет. Жан думает о том, как бы ему не прилетело от Рико, как бы его вывернули наизнанку снова, боже, что угодно, лишь бы снова не возвращаться в этот ад — но он украдкой смотрит на спутницу, почти оценивающе, но больше недоверчиво, потому что никогда в своей жизни он больше не поверит ни одной теплой улыбке. Этому есть причина, кстати. Его мать тоже улыбалась, когда продавала его. Ну так, для справки.       Жан смотрит на девушку рядом с собой, она ниже его ростом и волосы у нее крашенные — только кончики, почти смылись от времени, но все равно достаточно заметно. В ее волосах путаются голубой, желтый, красный и фиолетовый, градиентом перетекают в приглушенные цвета, морем разливаются по локону. Платье на ней темное, закрытое, особенно руки и горло, на шее — цепочка; каблук небольшой. В целом она создает вид пай-девочки, но выглядит симпатично. Жана, если честно, под руку еще никогда не держала девушка, и ему от этого странно — он, право слово, теряется, и беспокойство о том, что его ждет в Эверморе как-то отходит на второй план, и его игра, и это его пресловутое: «Тебя зовут Нил? Или Стефан? Алекс? Или?..» отходит как-то на второй план. Жан почти поддается чужому очарованию, но — как жаль — его душа все еще принадлежит дьяволу.       — Ты пьешь? — девушка вдруг спрашивает достаточно резко, но бодро, так, будто они с Жаном старые друзья — у официанта она берет пару бокалов. — Я, вообще-то, нет, но мне почему-то пришло в голову, что у вас с Кевином могут быть одинаковые предпочтения.       Жан смотрит на бокалы. Прикидывает вероятность того, что в нем находится яд.       — Предпочтения в чем?       — В способе забыться.       Она улыбается снова — улыбается как-то понимающе, благосклонно, и от ее обескураживающей улыбки Жан чувствует себя неуютно. Создается впечатление, будто она знает. Все-все знает.       Они молчат секунду — и девушка вдруг смеется. Мягко, как-то… по-доброму, что ли. Не с насмешкой, от этого смеха Жан не испытывает негативных чувств, и он теряется окончательно. Он не понимает, что происходит.       — У тебя такое лицо потерянное, что мне даже расхотелось шутить. Ладно, забудь; лучше выпей. Это сок. Я думаю, тебе лучше оставаться сегодня трезвым.       Жан будто бы в сомнамбульном состоянии, он вроде как умом понимает, что не стоит брать — закрывается в себе рефлекторно; но все равно тянется за бокалом. Держит в руках, но все еще не пьет. Девушка не настаивает; она вообще ничего не говорит, шаг ее замедляется, когда они выходят на балкон. Она ведет себя так, будто они давно-давно знакомы. Жан снова напрягается — не западня ли это? Оглядывается. Запоздало понимает, что и Вороны, и Лисы остались там, внутри здания, но вдруг, вдруг, вдруг…       — Меня зовут Рене, — вдруг говорит девушка. — А ты Жан. Я знаю. Кевин рассказывал о тебе.       Жан молчит. Он не знает, что ему сказать и как на это реагировать. Был бы Рико, было бы проще, Рико скомандовал бы: «Фас», и тогда у Жана не осталось бы выбора.       — Прости, что так резко увела тебя. Но мы решили, что Нил не должен попасть к вам в руки, поэтому пришлось схитрить.       — Он, — голос Жана вдруг садится, — виноват сам.       — Правда? И в чем же?       Жан молчит. Правда в том, что Нил ни в чем не виноват, просто Рико, как и вся чета Морияма — мразь и подонок, и иного от него ждать не стоит.       — Хорошо. Не говори.       И Рене улыбается — снова — так, будто знает все-все. Будто она знает Жана поголовно и досконально, будто она читает мысли, или будто она срослась с ним, будто она все это время находилась у него под кожей, будто она была в его сознании всегда-всегда, будто она — все самое человеческое, что когда-то было в Жане, что когда-то тоже могло бы стать Жаном Моро.       Жан сталкивался со всяким насилием в своей жизни, он выполнял все против своей воли — и тут кто-то просто позволяет ему не делать того, что он не хочет. «Не хочешь — не надо, и это нормально». Жан ощущает, будто у него под ногами накренился пол, и он пытается опереться о перила, но промахивается и чуть не падает. Рене тянет его за рукав пиджака.       — Эй, все нормально?       Жан смотрит на нее дико, загнанным зверем, но больше — устало и блекло. Жан чувствует себя полуразложившейся массой в погребе, где бурлит перегной в лице картонок-людей, он чувствует, будто бы разлагается прямо здесь, покрывается мхом, срастаясь с полом, с каждой дощечкой, под кафелем. Жан закатывает себя в банку собственной никчемности, но пресловуто-страшный голод все еще не отпускает — и к горлу подступает тошнота. От самого себя.       — Зачем ты со мной говоришь? — спрашивает он почти хрипло, почти надрывно. — Почему ты… Так со мной ведешь? Я на стороне Рико, я хочу, чтобы Кевин поплатился за свое предательство, я хочу, чтобы Нил знал свое место, и…              ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ ЛОЖЬ              —… хочешь, чтобы тебя оставили в покое.              Рене заканчивает за него. Улыбается все также — обескураживающе, почти священно, но на миг — всего на миг — Жан замечает в ее глазах другое. Жан всего на миг увидел в ее глазах эпидемию: чума восседает на бледном коне, «Триумф Смерти» собственной персоной — отражение картины в глазах светлой-светлой девушки. Настолько больно, что почти невыносимо: болезнь Рене, ее личная, сокрытая глубоко-глубоко, протекает, растекается по венам, по артериям и капиллярам, тянется к разуму, к сердцу, от этого немеют пальцы-конечности, от этого ломит кости, от этого ломаются кости. Также ломаются крылья ангелов, когда им вырывают перья, и Рене для Жана — что-то странное, что-то эфемерное, почти не существующее, и он готов поверить в святых, если они будут такими же, как и она.       Но стоп.       Во всем есть подвох.       Жан не верит, потому что такого взгляда не бывает у людей, не обремененных страданием. Жан вспоминает снова: страдание — это очищение от греха. Рене выглядит именно так: будто бы она долго-долго страдала, и благодаря этому страданию она стала такой, какая есть.       Голод и мор столкнулись лицом к лицу. Голодомор нынче правит балом, и не бывать теперь ни покоя людям, ни милости.       — Мне просто показалось, — говорит Рене, и для Жана теперь весь этот банкет, весь танцпол, весь конфликт Воронов и Лисов — не более, чем сцена для пляски смерти, — что ты бы хотел, чтобы с тобой поговорили.       Рене отводит взгляд немного печально. Кровь вскипает в ее венах из-за копошащихся бактерий.       — Мне просто показалось, что я должна с тобой поговорить. Кто знает, может, из этого выйдет что-то хорошее.       Рене улыбается.       — Мне кажется, ты не такой плохой человек, которым себя считаешь, Жан.       Рене       все       еще       улыбается.       — Я вижу это по твоим глазам. Они очень, очень красивые. Прямо как светящаяся синяя переменная . Я верю, что глаза — зеркало души. У плохих людей не бывает таких красивых глаз.       Жан, честно признаться, не вспомнил бы имен Лисов, но Жана захватывает личный апокалипсис. И — удивительно — жизнь, оказывается, есть и после смерти.       И когда все заканчивается, когда Рене возвращается к Лисам, когда она неловко машет ему рукой на прощанье, когда извиняется, говоря, что она что-то сильно разболталась сегодня, Жан Моро, наконец, перерождается в своем маленьком мирке.       После встречи с Рене Уокер Жан Моро врастает в доски пола        и теряет потолок.