Часть 1

–Слышишь? — голос Бажены дрожит, срывается. Ей и без того неуютно — ночь, темно, да и затея уже не кажется весёлой, а всё больше к дурной тянет. –Эх ты, затетёха! — Малке же хоть бы что. Она привыкшая, она бесстрашная, ей что ночь, что день, что в болотные топи идти — всё едино! Так думается Бажене. Не знает она ещё натуры людской — юна больно! Не ведает, что Малка нарочно храбрится — страх Бажены ей силы придаёт. –Может вернёмся? Хватятся же…– Бажена шепчет. Ей страшно. Днём поддалась на уговоры, и как только не смутилась им? Но стирались у речки, и Малка к ней подошла. С Малкой у Бажены дружбы не было, да и в целом Бажена всё стороною толпы обходила, неловкою себя чувствовала, точно каждый шаг ей тяжел. Завидовала тайною, конечно — той же Малке, той же Смилянке — те как разойдутся в пляске, так и глаз не оторвать! Движения плавные, выверенная стать. А Бажена с утра о порог споткнулась и едва не упала маменьке под ноги. Малка к Бажене и близко прежде не подходила — коротенько кивала, просто махала рукой, если замечала и не подходила. А днём подошла, спросила, как будет встречать Бажена Русалью Ночь. Растерялась Бажена. Дома она сидела прежде каждый год. Но признаваться в том Малке, хоть и вся деревня на виду, не хотелось. Но Малка ответа и не ждала, предложила: –Пойдём со мной? Гадать будем! Дурно сделалось Бажене, но отлегло по юности сердца быстро, когда увидела она как Малка улыбается. Если та не боится, может и Бажене не стоит? –Надумаешь — ступай к нам на двор, — наказала Малка и исчезла в толпе, только юбки мелькнули. Бажена решиться сама б не посмела, да мать её не глупа была. Сама помнила себя молодой, да о своём смекала, увидела Малку, увидела задумчивость дочери своей и подсказала: –Малка, день ясен, та ещё ветрогонка, но ты сама как насупа! Из дома носу не кажешь, с девками нашими не водишься — дело ли это? В другую весну мы с отцом тебя сватать станем, а ты ещё и из дома по делу лишь кажешся! Решилась Бажена. Толком ничего не представляя, решилась. Теперь ночь, страшно, жалеет Бажена. –Да не шелести ты! — ругается Малка. Ей тоже страшно. Идти страшно, но идти недалече. А там уж… Искоса поглядывает Малка на Бажену — догадалась? Нет, эта не догадается. Ей шутки не понять, коль сама шутить не умеет. А шутка-то и Малке самой не нравится, но разве же против кого пойдёшь? Ничего, ничего дурного не выйдет. –Мы лишь напугать! — объяснял накануне Гожо, лукаво подмигивал, посмеивался. Ему идея нравилась — его мысли её сплели. — Негоже такой смурной быть, да нас чураться! Увидит, сама смеяться будет с нами, оттает. Малка знает — скучно им. И самой ей скучно. Но есть по мнению Малки те, кого трогать грешно. Ну не делает же зла Бажена, сидит дома и пусть сидит. Но почему-то Малка позволяет себя уговорить и сама вплетается в шутку. Просит только: –Сильно её не пугайте! Не весело будет ведь… Слова её жалки, но за ними попытка себя спрятать от совести. И сейчас Малка этими словами себя уговаривает: «слегка напугают, вместе потом посмеёмся». –В жизнь пора выходить! — Лайош смеялся тогда вместе со всеми. Может от того и Малка поверила? Это же Лайош — им на другую осень уже наречена свадьба. Знает его Малка, знает его как человека доброго, сильного. Успокаивается окончательно: «не обидят! Вместе посмеёмся!». Но под светом луны нет Лайоша, а в ночном воздухе не звучит его смех. –Слышишь? — Бажена вздрагивает и замирает. –Нет, — лжёт Малка, сама цепенея. Она уже ругает ребят, отдельно Лайоша и даже Бажену ругает — и чего согласилась? Вот божедурье! Сидела бы дома, спокойнее бы было! Себя только не ругает Малка — жертва она. Тем отказать не сумела, сама у полянки застряла! И с кем?! Напасть! –Плачет кто-то! — шепчет Бажена. Прислушивается к темноте, вглядывается в неё, словно может разглядеть что-то в тенях мелкого кустарника. — Плачет! –Птица! — решает Малка. Но обе не двигаются с места. Есть что-то страшное в тихом плаче, который разрезает…нет, ночь совсем не глуха, она полна звуков — и ночные птицы, и далёкое поскуливание пса, и чья-то полупьяная брань, и чей-то храп. Но все эти звуки ничто. Они не перекрывают плача, который слышится со стороны мелких кустарников, тянется откуда-то из лесочка. –Идём, — Малка пытается справиться с собой и пихает под руку Бажену. Бажена не смотрит на неё, Малка заходит с другой стороны и цепенеет — лунный свет выбелил лицо Бажены, и что-то сделал с её глазами, вот только Малка не может понять что. Не бывает таких глаз у людей! Бессмысленные, остекленевшие, они наполнены чем-то большим, чем лунный отблеск. –Бажена…– Малка отшатывается, и этот испуг вдруг возвращает глаза Бажены в прежний вид. Она смотрит на Малку: –А? –Пойдём до-о…– голос Малки срывается. Плач — надрывный, но всё такой же тихий плач перекрывает её слова, да и все звуки, что были в этой глухой ночи, перекрывает. –Там! — вдруг спохватывается Бажена и резким движением, которое прежде ей было и незнакомо, отталкивает с пути Малку. — Туда! –Стой! Стой, баламошка! Ну куда ты? — Малка хоть и напугана, а всё понимает — пускать Бажену нельзя. Сердцем чует — нельзя! Вот и цепляется за рукав платья, тянет на себя. Но ткань трещит и поддаётся, Малка падает, не удержавшись, с куском платья, а Бажена вырывается и бежит прочь. *** –Малка! Малка! Что за шум? — ребята показываются быстрее, чем Малка ожидает. Она металась недолго. Сначала вскочила на ночи, не заботясь уже о своём платье и об ударе о сырую землю, заметалась: что делать? бежать за Баженой? Бежать домой? В ноги родителям пасть? Бежать домой к Бажене? Всё это страшно, все это не нравилось Малке, но не оставлять же Малку на произвол судьбы? Сообразила Малка: рванула к ребятам. Побежала, молясь, чтобы ждали те в условном месте, где должны были напугать Бажену, где должна была произойти шутка, где должно было быть смешно. Подбегая, начала кричать: –Ребята! Беда! Беда! –Малка? Малка? — ребята показываются быстрее, чем Малка того ожидает. –Ты чего одна? — спрашивает Смилянка первой. –Я…– дыхание перебивает слова, сердце стучит где-то около желудка, но надо сказать! надо! — Бажена сбежала. В лес. Молчание сменяется грохотом смеха: –Ой, Малка! Ну ты даёшь! Разыграла! –А мы уже испугались. –Сговорились, да? Малка смотрит на них и не верит: вот они — с нею одиннадцать человек — парни и девушки. Весёлые, красивые, молодые, беззаботные, прежде они не казались ей глупыми! Прежде Малке было хорошо с ними, а теперь она их и понять не может — неужели они так глупы? –Послушайте! — Малка чуть не плачет. — Послушайте! Рассказ её сбивчивый, она срывается то в плач, то в крик, но вывод её твёрд: Бажену надо искать. Тишина среди молодёжи. Не нравится ей рассказ Малки. Веет от него бедою. –А почему мы должны её искать? — сразу спрашивает Смилянка. — Мы её и в глаза не видели. И потом — нам что, ночью в лес идти. Малка задыхается от гнева: –А как же ваша шутка? Это из-за неё… это всё из-за вас! –Из-за нас, — беспощадно поправляет Гожо, — ты, моя дорогая, её вела, и ты нам рассказываешь. А того никто больше и не видел. Так? Вот эти слова молодёжи нравятся. –И потом, — Гожо смелеет, — Бажена — ясное дело — бредкая! Голова у неё от луны пошла хмарью. Причём тут мы? –Домой идти надо, — решает Пеша. Он маленького роста, но голос его звучен. — А? чего скажете? Малка смотрит на них и не узнаёт никого, с надеждой обращает взгляд на Лайоша, тот молчит. Он не говорит против неё, но и не заступается. –Верно! — одобряет Гожо. — Идём! Ну? –Ах, вот вы как заговорили! — Малку захватывает бешенство, идущее откуда-то из глубин её души, из тех уголков, о которых она и не знала прежде, — вот значит что! Мы не виноваты, мы не верим, мы не при деле… –Малка…– Лойшо пытается вмешаться, но вмешательство его несвоевременное. –Да замолчи! — рычит Малка, — каждый о себе боится! А она одна! Что ж, если спятила, так не человек? не мы ли её выманили? Не нам ли отвечать? Ну как хотите, а я за нею! Её пытаются остановить: –Стой! –Пропадёшь! Но Малка в ярости. Ярость эта — святая. Смешались совесть от подготовленной, но сорванной шутки и страх, и чувство бессилия и что-то ещё, что-то очень похожее на милосердие и сострадание. Малка идёт к лесу. Ей кричат, она не слышит. У неё нет плана, у неё нет надежды, у неё есть желание отойти от них и попытаться сделать хоть что-то правильно. –Малка! — Лойшо нагоняет её. — Погоди… –Не отговаривай! — предупреждает Малка и что-то незнакомое прежде звучит в её голосе. Лойшо видит её решительные черты, удивляется ей, она кажется ему вдруг старше. –Не отговариваю. С тобой иду, — уверяет Лойшо. Не ради Бажены. Ради самой Малки. –Как и я! — Тамаш нагоняет их. Он никогда не был храбрецом, в прошлом году и с ним сыграли такую же шутку, какую сегодня хотели сыграть с Баженой. Тамаш хохотал, но впервые Малке кажется, что хохот тот был смешан со стоном и безысходностью. –Чего это? — смеётся Лойшо. — Или полюбилась? –Лободыр ты, — отзывается Тамаш. — Она же там одна! В другой момент Лойшо за «лободыра» врезал бы по уху Тамашу, но сейчас нет. Почему-то не поднимается рука. Ну что ж, не последняя ведь ночь на земле! Сведутся ещё! А сейчас идти! идти! за Малкой, которая на них и не оборачивается — вина на её сердце, думает она и сама: спятила ли Бажена? Жива ли?.. *** Спроси Бажену: –Что с тобою случилось? Она и не ответит! Не от глупости, а от ужаса. Шли весело, хотя Бажена и боялась, да к подруге — Малке жалась. Но плач заслышали обе и…накрыло Бажену. То ли душа у неё была птичья, то ли не было места ей уготовано в жизни, а может быть и вовсе — наметили её жертвою, не по причине какой, а попалась? Но луна нашла и всё стало неважно кроме плача. Надо было идти на него, надо было бежать, спешить. Бажена и поспешила. Раздирало тонкие руки о колючий кустарник, о корягу споткнулась — едва не упала, ободрала и платье себе, и на лице мелкая россыпь царапин, а бежала, бежала. И даже когда туфельки, отцом в прошлом году дарённые, с ноги упали, не обернулась, не остановилась — плач, наведённый луною, всё заменял. Бежала, а плач приближался. Знала Бажена — спасать ей надо. Кого спасать не знала, но знала, что нужна. И бежала, бежала, себя не щадя, на этот плач. Выбежала на полянку, босая пробежала вперёд ещё немного, не умея сразу же остановиться, ногами ощутила опасную мягкость, спохватилась: где же плач? Но стихло. Всё стихло. Тут оклемалась Бажена, метнулась назад, и… Нога её увязла сразу же в разверзнувшейся липкой пасти. Мягкость, которую прежде ощущала Бажена, расползлась, расступилась, хлестнуло чёрным удушьем, Бажена потеряла равновесие и была вынуждена, чтобы не упасть в липкую бездну, переступить второй, неувязшей ногой. Устоять — устояла. Но чуяла — дна под ногами нет. есть лишь страшная, обволакивающая кожу липкая мягкость болота. Болотники хотели жертву. Болотники получили её. –Помогите! — закричала Бажена, себя не щадя, но куда там? Справа, слева, где-то снизу бултыхнулось. Бажена дёрнулась, чувствуя подступающую панику, и увязла ещё глубже. Она забилась в болоте, не понимая, что только хуже себе делает, увязает всё сильнее… Бажена не сразу поняла, что в болоте чувствуют её ноги, не сразу различила она в трясине мелкие щипки, не сразу разобрала, что хватают её пальцы. От этого осознания ужас сковал её крик. Пальцев было много. Ладони — мягкие, жёсткие, большие и маленькие, но одинаково ледяные, поднимались всё выше и выше по её увязшим ногам, тянули её за собой в бездну. Бажена не смогла вскрикнуть. Она увязала всё ниже и ниже, её руки бесполезно хватались за траву, за мох, комья ложной земли, и не могли найти опоры, а рук становилось всё больше и больше и они тянули уже плечи Бажены, ловко взбираясь по её телу, увязавшему всё глубже и глубже. Они кренили её на себя, тянули во мрак, и Бажена видела, как в черноте, от которой несло гнилью, вспыхнули десятки ярко-зелёных глаз… –Боже! Лойшо! — кто-то кричит за спиною Бажены, но она не может вздохнуть. Она не может подать голоса. В её рот уже заливается смрадная чёрная вода и тело — совсем непослушное — проваливается куда-то в отвратительную мягкость. В глазах щиплет — болото добралось до её глаз вслед за её ртом. Отравив её язык, попав в лёгкие и скользнув змеёй в желудок, выцарапывает теперь её глаза, выкалывает из них жизнь, заменяет её смертью. Спроси Бажену: –Что с тобою случилось? Она не ответит: хрипло вздохнёт и в горле её забулькает чёрная смрадная вода, отравленная духами болот. *** –Ты ничем не поможешь ей! Ничем! — Лойшо встряхивает Малку за плечи так грубо, что к утру у неё точно будут синяки. Но сейчас никому нет дела до таких пустяков. В болоте ещё торчит макушка Бажены. Как уродливая кочка. Светлая, а в свете луны как серебро. –Ничем, слышишь? — Лойшо соображает вперёд всех. Пока Тамаш, прислонившись к дереву, очищает свой желудок против воли, Лойшо берёт ситуацию под свой контроль. — Умерла! Так бывает! кто просил её в болота идти? Малка не верит, она трясёт головой, ревёт: –Вытащить! Мы должны… –Надо её оставить, — Тамаш отходит от дерева. Его трясёт. — Слышите? Спросят утром — где вы её нашли, а мы что? в болоте? А как объясним? –Вот! — в эту минуту Лойшо готов простить Тамашу всё. — Слышишь? Мы сделали что могли. Ребята будут молчать. А здесь чего? Скажем, что не видели её вовсе. Кто знает — с какой радости она гулять ночью пошла? Божевольная! Вот и вес сказ. А мы, если мы расскажем, что мы… мы всего шутку хотели сыграть! Но нам же не простят. Не поверят нам. Решат, что мы её в болота завели и притопили. –А оно нам надо? — Тамаш подступает к Малке. — Мы не скажем, никто не скажет. Не было её и всё. Кто возразит? Мы её и не видели. Или всё было не так? Тамаш серьёзнеет. Он знает, что его фраза вынесет Малку в дурнину и не ошибается. Она срывается сразу — колотовка! Вся в мать — та тоже как заведётся, так на всю деревню её слышно. –Ты о чём мелешь, негораздок? Ты на что наговариваешь, баляба? — Малка замахивается и хлещет Тамаша по щекам. — Ты думаешь, я её загубила? Думаешь… Руки предают. Малка плачет, но уже не кричит и не бьёт. –Вот! — Тамаш доволен. Ему больно, но он прав, — даже мы, тебя зная, не верим. А другие? Тебе же худо! Они говорят с двух сторон. Они говорят об одном: её не было с нами, Малка! Её не было! а чего там с нею случилось — не ведаем, так ты, Малка, всем и говори. Слаб человек. Малка до этой ночи тог не знала. Сердце её противится, но страшно, страшно! Как сказать, не говоря? Как признаться в шутке? Как признаться в том, что не помогли? Сдаётся Малка, и выдыхают Тамаш с Лойшо. Лойшо берёт палку, тянет палку до макушки Бажены. Малке приходит в голову, что неплохо бы Лойшо столкнуть, но она не сталкивает. Она смотрит на его руки, а те тянутся к макушке Бажены и… Притапливают её. Не видели, не слышали, не знали! Где Бажена прячется — не разумеем. *** По деревне плач. Так может рыдать только мать, что потеряла дитя. На разрыв всей жизни, мирно текущей в других домах. Черно лицо от горя, в глазах пустыня. Рыдает она, бьётся, не верит, не помнит себя… Сначала, конечно, пыталась держаться. Спросила — где, мол, дочь моя? С вами должна была пойти! Но Малка, как было говорено, держится: сговориться-сговорились, а она не пришла. И молодёжь вся подтверждает. Трясёт Малку. Неприятно ей лгать и перед глазами образ стоит — не отогнать — одна макушка Бажены. Но в свете дня за себя страшнее! В свете дня надо себя отстоять. Недолго загадка длится — вскоре мужики сообщают: в болоте Бажена, тело её не выбить оттуда. По клочкам одежды нашли. В горе деревня. Хот и не все Бажену принимали так, как одна мать принять может, а всё же не устоять перед горем, неправильно это, если юность уходит. К тому же так страшно. Рыдают женщины, горю матери вторя, вьются рядом, её одну страхуя: –Бог дал, бог взял, милая! Земля ей пухом. Значит надо так было. Надо! С богом спорить готова мать, лишь бы не было «надо», бьётся в руках женщин: –Утоплюсь там же! покажите где…утоплюсь! Рядом буду. Насилу держат её, вливают в рот полугар, она глотает его, не замечая крепости, и хмель не берёт её. Наконец падает. Мрачны мужчины, с отцом скорбя: –За упокой дочери твоей. Пьют, а что тут скажешь? Скорбно. Не должна юность умирать. Ещё и так. Переговаривается молодёжь: –Вот ужас! Дурная была, а всё же… И та её часть, что немного больше знает, молвит: –Что там было — мы не знаем, лучше вовсе промолчать! Уверяет Тамаш Лойшо и Малку: –Всё нормально, так вернее. –Забудут, — вторит Лойшо, — к свадьбе нашей забудут! Отталкивает руку Лойшо Малка: –Не будет свадьбы. Видеть вас не хочу! И знать тоже. *** Не удивляется Малка. Совесть так может заесть, что любой ужас уже как награда. Есть смерть! Есть кара божья! Стоит перед нею Бажена. Впрочем, что от Бажены в этом осталось? Кожа серая, одежда лоскутами свисает: крючьями-пальцамии её рвали; по телу мелкие чёрные ямки-язвы — болото не разлагает тело. А травит собою, быть вскоре Бажне частью болота, перевариваться в нём, но ужаснее всего глаза. Очень яркие, зелёные глаза, в них злоба. Появилась Бажена ночью. Не спала Малка — не можется! Совесть грызёт, стоит глаза закрыть, перед глазами то макушка Бажены из болота, то плач, то крики Лойшо… Вышла Малка на двор, в ночи прохладно, да умыться колодезной отстоявшейся водой — всё радость, может уймётся бешеное сердце. Толко воды набрала в ладони, а уже отразилось чужое лицо в ведре — луна, услужливая погань, подсветила! Сверкнуло зелёным и потянуло смрадом. Выплеснула воду Малка в ведро обратно, обернулась на запах. Ничему не удивляется Малка, радуется даже — есть кара божья! –Я рада, — говорит Малка и не лжёт. За эти дни она измучилась и саму себя заела. Не может спать — кошмары, не может есть — чудится смрад болотный. Наконец-то избавление. — Ты теперь болотница? У болотниц такие зеленые глаза — всякий знает. Не видели их в этом краю уже сотню лет, так почему же возвращается нечистая сила? у Малки ест повод к раздумью, но она замучена сама собой. Бажена кивает. Её движение неестественно — болото перемалывает кости. Понемногу начало и с Бажены. Лицо её неподвижно, а голову качается. Жутко. но жутко Малка заслужила — так она сама себе определяет. –Ты за мной? — спрашивает Малка. — Я…веришь ли, рада. Хочу умереть. Не могу больше. Малка плачет, но тихо-тихо, от усталости её тишина. –Не-ет, — хрипит Бажена. В горле её булькает чёрная вода. — Не смерть, нет. Что? в сердце Малки загорается что-то забытое. Неужели надежда? Бажена её прощает? Бажена прощает только её? –Мы пытались, правда, — говорит Малка, — но Тамаш и Лойшо, и… –Им топь! — торжествующе и страшно отвечает Бажена. Сердце Малки обрывается. –Ты прощаешь только меня? –Нет, — бульканье становится невыносимым. — Ты! Жить! Жить. Бажена оставляет её жить. Жить и мучить саму себя. Жить и видеть горе родителей Бажены. И…Лойшо и Тамаш мертвы? –Не тебе распоряжаться! — Малке на надо много, чтобы вспыхнуть. Но поздно — Бажена уже хватает её ледяной липкой рукой её руку и вдавливает её голову в ведро с колодезной водой. Малка борется, но Бажена сильнее. Теперь Бажена всегда будет сильнее. Мгновение и хватка ослабевает. Малка, задыхаясь, отплёвываясь, выныривает из ведра, с руганью, бранью и странной болью в горле. Оглядывается — панически и бешено. Никого. Пусто. Только на земле мокрые следы болотницы Бажены. –Привидится же…– Малка тянется к полотенцу, чтобы вытереть лицо, и уже отираясь, видит вдруг в отражении воды — её глаза, прежде голубые, зелены. –Не за то я тебя проклинаю, что пошутить хотела, и не за то тебя ненавижу, что завлекла с собою идти, а за то караю, что тело моё в болоте оставила, и матери с отцом не призналась в правде. На мне ни креста теперь, ни молитвы, ни упокоения… Этот голос доносится до Малки с ветром, в котором прохлада и смрад болот. Всё это знает Малка. Но со стороны слышать страшнее, но она даже не пытается оправдаться, лишь спрашивает: –Что делать мне? Смеётся голос: –Болотница я. Рано или поздно уйду в болото насовсем, стану его частью — разложится плоть, распадутся кости, насыщая его. А ты… ты будешь смотреть на мир, смерти своей не находя, пока к болоту не припадёшь, а там всё то же, что со мной! –Я за тобой хотя бы пошла, — цедит малка, — знала бы какая ты дрянь, осталась бы с другими. Они идти не хотели и не пошли. А я…дура! –Это с твоих слов! — веселится ветер, — а как оно было на деле — никто не знает! Были другие или не были. Мне не помогли и бросили меня трое. –Погань! — Малка сплёвывает и поднимается на ноги, — ну если ты меня пугать так хочешь, знай — не сможешь. Я виновата, но не сильнее прочих. А ты?! Дрянная! –Дрянная, — не спорит голос, принесённый ветром, — но кто-то должен страдать. Нам, мёртвым, так легче. В этом нет никакого смысла — только последнее удовольствие. Мне определили одну душу для мучения. И я помечаю тебя. –Гори, — советует Малка. Она уже на ногах и усмехается в темноту, — жизнь может быть разной, но она жизнь. А ты ничто. И будешь ничем. Малка не слушает ответа ветра. Она идёт в свою комнату, на её душе странно-спокойно. Она проклята, её жених, вернее всего, мёртв. Мёртв и ещё один человек. Но почему-то ей не хочется стенать о несправедливости! почему-то впервые за долгое время ей хочется спать.