Часть 1

      Небожители были уверены, что Э-Мин проявлял устрашающую волю, давил одним взмахом, внушал трепет. На самом деле он просто дрожал от усталости и надеялся, что хотя бы сегодня ему позволят заслуженно отоспаться в тёмном углу.       Хуа Чэн его раздражал. И, увы, если глаз ему додумались приделать, то вот рта, чтобы высказать накопившееся, Э-Мину не даровали.       Хотя, может, оно и к лучшему? Вряд ли Собиратель цветов под кровавым дождём стерпел бы такие нелестные оды о себе.       Если бы он только знал, что этот момент перевернёт всю его жалкую клинковую жизнь, то в тот день на горе Тунлу он бы просто притворился тупым обломком металла, для которого этот олух зря вырвал себе глаз. Или застрял бы в ножнах намертво.       Но нет — судьба решила, что его сталь должна страдать.       Кто вообще будет спрашивать у меча, чего он хотел? Кто бы спрашивал, будь у него даже возможность говорить?       Правильно, никто.       Э-Мин чувствовал, как мир стремительно катился в бездну, когда его вытащили из ножен не для боя, не для демонстрации силы, а просто потому, что Хуа Чэну так захотелось.       Захотелось покрутить со скуки.       Покру-у-утить, понимаете?       Чтобы потом положить обратно и забыть.       И Э-Мин вспыхивал таким пламенем, которого самодовольный Хуа Чэн ещё ни разу не видел даже на горе Тунлу. Он не акробатический реквизит, не игрушка, и он уж точно не предназначен для того, чтобы использовать его лезвие в качестве идеальной линии для подчеркивания чьей-то — записываем: чёртового Хуа Чэна — грации в бою.       Он — опаснейший демонический артефакт, который только видел этот мир!       Но, увы и ах, Собиратель цветов под кровавым дождём думал иначе и совершал со своим ятаганом такие виражи, что внутри Э-Мина плавилась гордость.       В такие моменты приходилось радоваться, что он меч: будь Э-Мин человеком, и вместе с гордостью к чёртовой матери расплавился бы и желудок.       А потом, к слову, появился он — тот самый вестник его бед. Та самая причина всего.       Думаете, Э-Мин кокетничал с Се Лянем из какой-то любви, которая вложена в него с вырванным глазом Хуа Чэна? А ничего подобного: просто он единственный, кто хоть немного умерит пыл его хозяина.       Потому Э-Мин и смотрел на Се Ляня по-своему влюбленно, как на спасение… пока не услышал голос Хуа Чэна:       — Нельзя.       И Э-Мина передёрнуло.       В смысле нельзя? Ему, самому легендарному из легендарных, опаснейшему клинку всех государств, говорили «нельзя», как непослушному щенку?       Э-Мин был возмущён пуще прежнего. Он, между прочим, искал глазком не романтики, а спасения, и спасения искал от того самого владельца, который считал абсолютно нормальным и само собой разумеющимся размахивать им, как тряпочкой на тренировке!       Но Хуа Чэн, видите ли, ревновал, и потому меч мечтал обречённо взвыть от досады. До чего докатился! Демонический клинок, чей вид побуждал небожителей испуганно отшатываться, чьё имя сеяло незыблемый страх, теперь боялся повернуть один единственный, мучительно подаренный зрачок в сторону того, кто хоть как-то компенсирует буйное поведение Хуа Чэна.       «Как же ты меня достал», — едва не плакал Э-Мин, понимающий, что впереди его ждала целая вечность с этим напыщенным демоном.       Если он и надеялся, что Хуа Чэн возьмёт со своего благоверного пример, увидев, как тот обращался с Жо Е, то это была ошибка. Увы и ах, этот не удостоившийся огласки кусок ветоши получал и то больше уважения, чем легендарный демонический ятаган.       Апогеем вопиющего отношения к нему послужило событие год спустя.       Э-Мин тогда случайно оказался в нужном месте, забыто прижатый к стене, и явно не ожидал, что скоро в комнату ворвётся эта страстно целующаяся сладкая парочка. Ещё больше он не ожидал, что следующим местом для разделения страсти они выберут кровать.       «О-о-о, ну хоть что-то интересное», — радостно просиял меч.       А когда с Се Ляня сняли верхнюю одежду, обнажив худой торс, Э-Мин и вовсе сделался самым счастливым ятаганом во всём мире… ну, пока Хуа Чэн не обнаружил его и не повернул лицом глазом к стенке.       Э-Мин, умей он, начал бы всхлипывать, вслушиваясь в доносившиеся за ним стоны, но так как его одарили только глазом, то он мог лишь беззвучно плакать, думая, что хуже быть уже не могло. Но конечно же, могло! И случилось, когда Хуа Чэн кинул в его сторону какую-то тряпку, да так, что Э-Мин с лязгом свалился на пол, накрытый заглушавшей все звуки тканью.       И лежал он под этой тряпкой, как самый униженный и бесправный из всех демонических артефактов, выполняя нынче роль звукоизоляции для чужой романтической катастрофы.       И это, мать его, была вершина его позора за всю многолетнюю карьеру демонического клинка.