Часть 1

*** — Мир умер, — задумчиво сказал он. — Да здравствует мир? — хихикнули над ухом. — Вроде того, — он перевëл взгляд на схлопывающуюся вселенную. Звëзды вспыхивали и гасли, не обращаясь сверхновыми, но становясь аномалиями, ускоряющими уничтожение пространства и времени. Свет и звук замкнулись в четырëхмерном комке, отчаянно стремящемся стать пустотой. Какие-то из обитаемых планет, наверное, пытались подать сигналы бедствия, не ведая, что катастрофа настигла всех. Бесполезно. — Таков вердикт суда, — фраза легла на язык привычной ледяной властностью. Он видел всё. Он знал, что представители некоторых местных религий могут торжествовать — их пророчества сбылись практически полностью. За исключением одного пункта: помилования не будет никому. Безгрешных в этом мире не было. Как и в тысячах до него. Вечный цикл рождения и смерти — из крови осуждëнного на казнь мира тут же распускался цветок взрыва новой вселенной. В туманностях вспыхивали звëзды, наборы химических реакций на планетах в какой-то момент осознавали себя клетками, существа поедали существ, воевали, выходили за пределы своих пыльных шариков на прирученных космических тварях или тварях искусственных… Он видел всё и не один раз. В некотором роде он создавал эти миры, верша правосудие над их предшественниками. Его роль была одной из многих констант мира-оболочки-над-мирами. Иногда он думал, что однажды кто-то выше него самого осудит и этот мир. Возможно, это даже будет та, имени которой он не помнил. Она тоже была константой. Зудела над ухом песни звëздных китов, бесцеремонно отвлекала его пустыми разговорами на темы, подслушанные у смертных, всегда крутилась где-то рядом… Он не понимал, существует ли она. Она была нигде — еë невозможно было увидеть, поймать, уловить. Она была везде — в каждом мире, отражëнная в тысячах разных лиц. Однажды он не удержался, попытался подслушать еë имя. В тот раз она отразилась в ожившей статуе — скульптор звал еë Галатеей. Он долго перекатывал на языке это имя — неправильное, не принадлежащее ей. Галатея была ей, но она была больше чем Галатеей. Она издевалась над ним, определëнно. Смотрела хищными глазами крадущейся пантеры, порхала белоснежным мотыльком, журчала чистейшим лесным ручьëм, активировала взрывные устройства, пела в опере, прыгала с обрыва, повелевала муравейником, красила губы у зеркала, поднималась в небо, читала стихи в осаждённом городе… Умирала, умирала, умирала. И возвращалась снова. Она сама была подобием мира. И сейчас она в очередной раз исчезала вместе с ним, с отчаянием глядя на гаснущие звëзды из иллюминатора пассажирского лайнера. — Кем ты станешь на этот раз? — он удивился, что не додумался задать такой простой вопрос раньше. — Кем ты захочешь, — она снова хихикнула у него над ухом, — Ты создатель этого мира, а, значит, и меня. Разве ты этого не знал? Он не знал. Он хотел, чтобы она стала кем-то подобным ему. Он хотел, наконец, коснуться еë. Мир подчинялся его воле, умирая и рождаясь заново. Он старался не вмешиваться никуда больше, и совсем забыл, что вообще-то может. Имеет полное право судьи-демиурга. — Тогда в этот раз ты будешь… Он споткнулся и замолк, размышляя, как сказать «такой же, как я». Вечной, всесильной, больше не одинокой… Она рассмеялась своим тонким злым смехом раньше, чем он сформулировал свои мысли. — Ты хочешь, чтобы я была здесь, с тобой, верно? — в еë голосе появились ранее не знакомые ему торжествующие нотки, — Хочешь, чтобы я была настоящей, а не твоей выдумкой в каждом из миров? Не просто голосом в твоей голове, а живым существом из плоти, крови, звëздной плазмы и воды первозданного моря, так? Он кивнул, ещё не понимая, к чему она ведëт. — Тогда зачем ты убил меня? — спросила она так звонко и буднично, будто речь шла о банальной и досадной неудаче вроде сломанного ногтя. Откуда-то в его голове возникла мысль, что для неë сломанный ноготь никогда не был банальностью. Скорее, мировой трагедией. — Ты убил меня, помнишь? — но сейчас она звучала спокойнее всего космоса, — Ты осудил меня на казнь, как и всех остальных. Ты уничтожил тот единственный мир, в котором мы были на самом деле. А теперь придумываешь меня в тех вселенных, над которыми в итоге получил власть. Тебе не стыдно? Это были новые ощущения — самому оказаться на месте обвиняемого. Ему не нравилось. — Впрочем, ты же совсем забыл, что меня здесь нет и никогда не было… — она перешла на шëпот, отдающийся у него в голове хуже крика, — Ты даже имя моë забыл. А своë? Ты всегда просил звать тебя по фамилии, так помнишь хотя бы еë? А, Нëвиллет? Подумай об этом как-нибудь, ладно? Это было прощание. Это был конец. Она действительно осудила и уничтожила его мир, на этот раз уйдя насовсем. Разрушив всю его иллюзию власти. Он зажмурился, малодушно не желая видеть, как вслед за оглушившей его тишиной настанет темнота, неизбежно оборачивающаяся пустотой. Ему казалось, что он падает… *** Он распахнул ресницы, резко садясь на постели. — Нëвиллет? — его богиня, лежащая рядом, сонно приоткрыла глаза, — Что-то случилось? — Ты здесь, — выдохнул он, всë ещё не до конца осознавая, — Ты здесь, Фурина… Ты со мной. Ты жива. — Я с тобой, — согласно пробормотала она и обняла его руку, как мягкую игрушку, — А ты со мной. И мы оба живы, так что спи, Нëви. Что бы там ни было, это просто кошмар. Не реальность. Спи, нам вставать через два часа… В опере будет премьера, помнишь? Такой громкий случай… ну же, ложись обратно, не буди во мне чудище… Утром я тебя выслушаю, честное слово… извини… Под теряющий связность родной бубнëж Нëвиллет послушно сполз назад на подушку и затих, вслушиваясь в выравнивающееся дыхание своей богини. Фурины. Как он мог забыть? Белоснежные хвостики и разноцветные глаза, наигранную драматичность и искреннюю нежность, бессонные ночи в попытках разгадать пророчество и всех спасти. Странные наряды, капризы, тягу к высоким местам, настоящий тихий смех и… любовь. Такую огромную, что уже пятьсот лет хватает на весь Фонтейн — от подводных расщелин до самого небосвода. Как он мог забыть еë? Предать её? Убить еë… В груди у него билось человеческое сердце, однако душа принадлежала древнему дракону, и до сих пор он не сомневался в грядущей победе могучего внутреннего зверя. Нëвиллет пришёл в этот мир, чтобы судить всех, включая богов. Это было для него неоспоримой истиной. Но как ему теперь исполнить своë предназначение? Теперь, когда с глаз словно спали конские шоры, и стало совершенно очевидно, что к одной из главных обвиняемых он прикипел всем существом? Так сильно, что уже не разорвать, как ни пытайся. Малая властительница Кусанали хорошо постаралась над этим сном. Как обычно всезнающая, как обычно бьющая исподтишка на опережение. По самым слабым местам — с беспощадностью любящего учителя, мягко указывающего на то, что ученик хотел бы скрыть от самого себя. Она желала, чтобы Нëвиллет задумался. Последняя фраза бесплотного образа принадлежала в равной степени как Фурине, так и ей. И это сработало, проникнув в уязвимое человеческое сердце тонкими корешками сомнений. Согласно правилам, судья, потерявший беспристрастность, должен уступить место кому-нибудь другому. Но кому свою роль мог передать он? Явно не сошедшей с ума Апеп и не другу архонтов Двалину. И уж точно не вишапам, потерявшим себя в безумных экспериментах с эволюцией. Все, кто мог принять его бремя, были мертвы. Однако значило ли это, что он обязан продолжать нести его в одиночку? Он не впервые размышлял об этом, но впервые был готов прийти к какому-то первоначальному выводу. Росток сомнений, попавший в заботливо удобренную благодатную почву, выпустил бутон и расцвëл пышно-пурпурной сумерской розой. На радость малой властительнице Кусанали. Нëвиллет осторожно повернул голову и посмотрел в окно. Звëзды на светлеющих небесах ещё сияли осколками древней письменности, определяющей судьбы всего живого. У него самого тоже было созвездие — не как у дракона, но как у человека. Была ли в нëм записана эта ночь? Этот сон? Поворотный момент, ярчайшая альфа. Он не знал и не был уверен, что хочет знать. Фурина щекотно и смешно засопела ему в плечо. Живая, тëплая, осязаемая. Нëвиллет улыбнулся ей. А потом вздохнул и… принял решение. Необдуманное, нелогичное, спонтанное — совершенно человеческое. Возможно, неверное, появившееся лишь для того, чтобы его отменить. Но пока что… пока что меняющее всё. В том, чтобы драконы проиграли людям и их богам, на самом деле не было ничего страшного. Этот мир мог принадлежать всем, кто не желал войны за него. Вынесение приговора вселенной откладывалось на неопределённый срок.