Игра на выживание

Время на острове после истории со сломленным мальчишкой сгустилось, как туман перед бурей. Питер не стал изгонять того парня — он заставил его служить Эмили. Приносить воду, чистить дичь, быть на побегушках. Это было хуже любого наказания — каждый день видеть ту, кого он хотел унизить, и быть у нее в подчинении. Это был изощренный, питеровский урок. Но тень от Болот, о которой говорил Феликс, не рассеялась. Она сгущалась. Эмили тренировалась с Феликсом. Не «воевать» в романтическом смысле, а выживать. Как бить, чтобы сломать кость. Как резать, чтобы перерезать сухожилие. Как прятаться, чтобы стать частью пня, тени, звука. Феликс был безжалостным учителем. Он бросал на нее тяжелые камни, заставлял уворачиваться, толкал в колючие кусты, если она делала шаг не туда. И она училась. Ее тело, еще не окрепшее, покрывалось синяками и царапинами, но в глазах загорался холодный, стальной огонь. Уши на ее голове во время тренировок были прижаты, хвост — напряженной струной. Камень-лабиринт на груди молчал. А потом он нашел ее. Не ночью, а в хмурый, душный полдень, когда даже птицы замолкли. Эмили пошла одна к ручью за водой, отвергнув (впервые) предложение Питера сопровождать ее. Это была проверка себя. И ошибка. Скрам вырос перед ней из-за огромного папоротника, как кошмар, ставший плотью. Он был неузнаваем. Половина его лица была стянута грубым, гнойным шрамом от ран Феликса, один глаз мутно белел. Он хромал, но в его единственном зрячем глазу горела такая концентрированная ненависть и похоть, что стало физически тошно. От него воняло гнилью и безумием. «Ли-си-ца…» — прошипел он, и его голос скрипел, как ржавая дверь. — «Пришла. Одна.» Она отпрыгнула назад, рука потянулась к ножу. Страх, острый и холодный, вонзился ей в горло. Но вместе со страхом пришло и знание. Бежать бесполезно. Он загнал бы ее. Кричать? Питер и Феликс далеко. Это была только она. И он. «Уходи, Скрам, — сказала она, и ее голос не дрогнул, хотя внутри все сжалось в ледяной комок. — Ты уже проиграл.» Он засмеялся — булькающим, пузырящимся смехом. И бросился. Не как раньше, с похабной ухмылкой, а как смертельно раненый кабан — слепо, яростно, с единственной целью: утащить с собой в могилу. Она успела выхватить нож. Он врезался в нее, сбив с ног. Они покатились по земле, перемешались с грязью, хворостом, своей яростью и ее страхом. Его руки, сильные, несмотря на истощение, обвились вокруг ее горла. Она дернулась, пытаясь всадить нож ему в бок, но лезвие скользнуло по ребрам. Он издал хриплый звук и стиснул пальцы сильнее. В глазах поплыли черные пятна. И тогда в ней что-то щелкнуло. Не ярость. Не отчаяние. Пустота. Холодная, беззвучная пустота выживания. Она перестала пытаться оторвать его руки. Вместо этого она изловчилась и со всей силы, коротким ударом, воткнула нож ему в бедро, в место, куда показывал Феликс — где проходила большая артерия. Скрам взревел, его хватка ослабла. Она вывернулась, откатилась, встала на колени. Он, истекая темной кровью, полз к ней, его единственный глаз все еще смотрел на нее с немыслимой ненавистью. Он пытался встать, рука потянулась к ее ноге. Эмили посмотрела на него. На этого грязного, сломленного, ненавидящего существа, которое хотело ее сломать. И поняла, что не может оставить его жить. Не из мести. Из... гигиены. Как уничтожают бешеного зверя. Она поднялась. Подошла. Он что-то булькал, пытаясь подняться. Она наступила ему на руку, прижав ее к земле. Посмотрела в его глаз. И опустила нож. Не в ярости. Медленно, четко, как забивая кол. Один раз. В основание шеи. Все. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Она стояла над телом, тяжело дыша, вся в грязи и чужой крови. Нож все еще был зажат в ее руке. Уши на голове были плотно прижаты, хвост безжизненно волочился по земле. Она чувствовала... ничего. Ни триумфа, ни ужаса. Пустоту. И тут из чащи вышли они. Питер и Феликс. Они видели. Все. Как она упала. Как боролась. Как добила. Они стояли в нескольких шагах, и на их лицах не было ни осуждения, ни одобрения. Было серьезное, тяжелое понимание. Эмили посмотрела на них. Потом на свои окровавленные руки, на испачканное грязью и кровью прекрасное платье. Ее охватила внезапная, всепоглощающая волна отвращения. Не к Скраму. К себе. К этой грязи. К этому запаху смерти. Она развернулась и пошла. Не к дому. К Русалочьему озеру. Она шла ровно, почти машинально. Питер и Феликс, не сговариваясь, пошли за ней, соблюдая дистанцию, как почетный караул или как провожающие. Она вышла к озеру. Вода была темной и неподвижной, как зеркало забвения. Не думая, не стыдясь, потому что стыд и сила были где-то далеко, за пределами ее опустошенного сознания, она начала раздеваться. Сначала сорвала с головы уши и швырнула их на берег. Потом отстегнула пояс с ножом и хвостом. Пальцы, липкие от крови, плохо слушались, когда она расстегивала пряжку платья. Она стянула его с себя, сбросила на камни. Потом — тонкую рубашку под ним. И осталась стоять на берегу, бледная, исцарапанная, в одних портках, вся в синяках, ссадинах и темных пятнах чужой жизни. Она не посмотрела на мужчин. Просто вошла в воду. Холод обжег кожу, заставив вздрогнуть, но она не остановилась. Шла, пока вода не сомкнулась над головой. На берегу Питер и Феликс, как по команде, синхронно развернулись спиной к озеру. Они стояли плечом к плечу, два силуэта на фоне темнеющего леса — один изящный и напряженный, другой грубый и непоколебимый. Они охраняли ее уединение. Ее первый, самый тяжелый ритуал очищения. Они не смотрели. Они просто были. Две скалы, между которыми бурлила ледяная вода, смывая кровь и рождая из глубин того озера и из глубины ее души кого-то нового. Кого-то, кто уже никогда не будет прежней Эмили.