Часть 4. Прости меня...

Двадцать восьмое сентября 2023г. Второй уровень стабильности Духа. Стамбул. Продюсерское агентство К. Бюрсина. Керем и Ханде оказались в офисе агентства, в кабинете Керема. Все сработало чётко. После посещения пятого предела новое много уровневое существование несколько сбивало с толку. Не то чтобы в ощущениях, в них не было особой разницы, но в сознании царила то ли растерянность, то ли смятение. Керем не мог, как раньше, сходу включиться в конкретную работу. «Надо привыкать» — подумал он, теперь это его жизнь. Их жизнь. — Хандемий, что-то не помню, что мы на сегодня планировали выполнить. Ханде достала распечатанные перечни предстоящих дел, подала Керему. — У меня какое-то состояние несобранности, словно дела отдельно, а сознание отказывается включаться, в отлёте. Стукни мне по голове, может что-то свалится в черепную коробку. — Зачем? Побудь там, где осознанность, может там важнее. — Если бы понять где она. — Может там, где первопричина необходимости этой новой работы? Ведь от неё надо отталкиваться. Не ради же самого фильма как такового всё затевается. Есть то, ради чего всё происходит. И дом в Мардине, и это наследство и наш новый мир с Болатами. Для чего всё это нужно, мне кажется, что в этом ключ. — «Наша Вселенная, как и весь Космос в ближайший временной период готовится к Великим преобразованиям, связанным в, том числе, с рождением Новой Вселенной. Тем и отличается наше особое время, что основной силой эволюции Сознания и Жизни будет явлена Любовь. Она входит в свои права.» — процитировал Керем то, что озвучено было Ликой. — Ты умница. А я думаю, почему все мои мысли крутятся вокруг Серкана. А действительно, он отправная точка для нас, первопричина, их с Эдой любовь, Канал Любви, как уникальное явление на Земле и в пределах всего Космоса. - — И наша работа должна быть подчинена этой великой цели проявленности на Земле Космической Любви. Она, Любовь, обладает преобразующей силой. — Как-то так. — Поэтому именно эту линию мы берём как основную, а та атрибутика, в которую мы собираемся заправить главное, будет подтягиваться, ведь это всё уже случилось. Болаты уже прожили эти свои ключевые дни, Канал Любви начал свою работу. Нам следует только не мешать вершить эту Великую работу нашими сознаниями и руками. Переводить это в ленту кино. Причём в обратном порядке. Чтобы прийти к истоку, началу. Последние события будут относиться к ночи после свадьбы, как бы первая брачная ночь. Момент соития, образование Тора. Лика настаивает на том, чтобы этот ключевой момент был акцентирован, но после завершения свадьбы, чтобы был явлен в цвете. — С этого начнём съемочный процесс. Со свадьбы. — рассуждал он вслух. — — Поэтому дома мы начнём отсматривать материал и должны понять, как преобразовать голограмму в цифру. Кто у нас из спецов есть, пишем список. Ханде подготовь, пожалуйста договор о неразглашении, у меня в синей папке есть шаблоны, или на компьютере у меня найди, там у меня в алфавитом порядке всё скомпоновано. Где мы с тобой просмотр начнём здесь, или дома? — Сейчас напечатаю договор о неразглашении, кстати, штук десять хватит? Давай Мерта пригласим, он спец. — Для начала хватит. На счёт Мерта ты права, лучшего не найдём, наверное. И мужик он надёжный, не болтун. Человек дела. Давай сейчас сразу подготовим договор, чтобы на завтра на утро я его пригласил к нам. Вот две синие папки новенькие тебе и мне. Сделай стикер, напечатай несколько штук, наклеим на папки. Это тебе список спецов, сделай копии, чтобы у нас двоих это было. — Что печатать? — ERİK DALI (СЛИВОВАЯ ВЕТКА). — Потом всю эту мутатень с канцелярщиной будет Аннет делать, но пока никто не в курсе и до подписания договоров, ты мне поможешь? — Керем, прекрати такие вопросы задавать. Что необходимо, то и буду делать. — Спасибо. — Не стоит благодарности, уважаемый, господин Бюрсин. — Господин Бюрсин круглый дурак, прости. Мысли встроились в русло, обрели чёткость и двадцать пунктов первоочередных дел легли на бумагу. — Всё на сегодня хватит, завтра с утра начнём отрабатывать — резюмировал Керем. — Мы сейчас заедем, купим что-нибудь на ужин и поедем домой. Будем отсматривать материал, а части для вырезания по минутам фиксировать. Так? — так, — сам себе ответил, удовлетворённо потирая руки. Они отправились домой. Машина ждала у офиса. — Керем, скажи, а ты цитировал слова Лики, ты их наизусть помнишь? — Сам удивился, видно память сработала, как записывающее устройство. Первый раз со мной такое. Бывает тексты сценариев никак не ложатся, а тут раз услышал, хотя тогда, как в тумане всё было, а рот открыл, и они вскрылись, словно звукозапись. Похоже всё на изготовке уже, надо только не мешать сомнениями. — Я удивилась ты так чётко, без запинки декламировал. — Самое удивительное, что это не последовательный текст был. В нём, как минимум, два отрывка, на сколько я помню. Это нам знак, что процесс запущен, и он нами правильно понят. Мий, понимаешь, о чем я? — Да. Будем внимательны к таким нюансам впредь. — Хорошо, что ты меня об этом спросила. Вот, что значит быть напарниками. Мне Серкан рассказывал, как его Эда в работе понимает с пол намёка. И мы с тобой сможем не хуже. То, что ты мне задала этот вопрос тому подтверждением, как интересно. Будем прислушиваться друг к другу. Так, напарник? Мой драгоценный напарник. Наклонись, поцелую. — загорелся красный свет светофора, поцелуй был чувственным, долгим, пока не засигналили те, кто не целовался. Хороший светофор, понимающий. — такое чувство, будто нить какая-то натянулась, а ты чувствуешь? — Она у меня натянута, уже третий год. — Ну, да… Согласен, но правда в том, что это уже не нить, а поводья, только надо крепче держать, чтобы не выскальзывали из рук… — И кто в упряжке, а кто наездник? — По очереди… Согласна? — Вполне, мой любимый, рыжий Конь-огонь. Стамбул. Дом Керема Бюрсина. Выгрузив на стол всякие вкусности, что были куплены по дороге, Керем с Ханде решили полчасика отдохнуть перед тем, как приступить к намеченной работе. Они прилегли на диване в гостиной. — Керем, а мы не можем отложить просмотр на завтра? — Устала, малышка? — Дело не в этом. Хочу с тобой поговорить о том, о чём не решалась до сих пор. А сегодня пообещала Эде, что не буду больше тянуть, боюсь испортить всё молчанием. — Это касается нас с тобой? Вы с Эдой это обсуждали? Что за тема? — Нет, мы с Эдой ничего не обсуждали. Я просто высказала сожаление или печаль свою, что не обо всём смогла с тобой поговорить, вот она мне и сказала, что ты меня очень любишь и не правильно копить свои страхи от тебя, груз может стать непосильным. — Иди ко мне, моя девочка. Ты же не одна, мы напарники, муж и жена. Конечно мы можем отложить на завтра то, что наметили, нет никакой срочности. Может пойдём уляжемся, чтобы видеть друг друга. Ну, что такое, губки дрожат, вот и слёзы тут, как тут. Поднимайся, давай отнесу тебя. — Не вздумай. Тебе нельзя. Ноги у меня в порядке, сама взберусь по нашей дурацкой лестнице. — Почему она дурацкая, красивая лестница, видно груз у тебя неподъёмный, малышка. Улеглась? Давай я всё-таки тебя переодену, раздевайся, моя майка сгодится? Вот так укрою тебя пледом, сам переоденусь и будем заниматься откровениями. Ты так хотела? Рассказывай, солнце моё, нет ничего, что бы могло помешать нашему здоровому семейному счастью. Слушаю тебя внимательно. — Эх-х-х — протяжно вздохнула Ханде. Два года назад, за неделю до того, как ты мне сделал предложение случилось кое-что. Моё агентство в лице руководства выложило передо мной наш последний договор о сотрудничестве, ну ты примерно знаешь, как они меня провели по поводу так называемых партнёров, сплетен много было, не буду ворошить. — — А вот то, чего никто не знает и ты в том числе. Когда я заявила, что мне плевать на их интерпретации терминов договора, сказав, что я выхожу за тебя замуж и это не обсуждается и у них нет никаких прав на ущемление моей свободы в этом вопросе, они мне выложили папку, в которой содержалось следующие: документы, заверенные подписями участников и нотариусами. Первый — это было заявление от некой неизвестной мне девушки с её фотографией и с тобой, где ты держишь её за плечи. В заявлении она утверждала, что ты её изнасиловал в гостинице в Испании и даже какие-то медицинские справки. Второй — протокол полиции по рассмотрению заявления. Третье — фотографии девушки в тёмном коротком платьице и белом фартучке, как горничные в старых кинофильмах, которая заходит в твой номер. Это то, что я ещё видела, прежде чем грохнуться в обморок. Когда я пришла в себя, мне очень мило заявили, что эти материалы будут переданы в суд и одновременно обнародованы на всех платформах. Я рыдала кричала, что это всё враньё, на что мне честно было сказано, что если даже так, твоя карьера будет всё равно уничтожена. Расследование будет длительным, свидетели будут путаться в показаниях, будут ещё свидетелей искать и прочее. Суды будут в Испании по месту происшествия, всё затянется на длительный срок и так далее. Тебя это потопит, так они считали — Почему мне не рассказала? — Я ведь знала, что это подстава. Но скандалы, что разразились бы легли бы тенью на всех. Я понимала, что они почти наверняка знают, что я не смогу так тебя подвести и манипулировали мной. У меня просто не было выхода. Я была в западне. — Девочка моя, тебе надо было всё рассказать, мы бы нашли выход и этих сволочей ещё засудили бы. Эта девица действительно существовала. В Испании ко мне в номер утром, когда я только вышел из душа постучали, передо мной стояла молодая женщина якобы в форме горничной, но тот, кто ей составлял образ, очевидно не знал, что горничные уже тысячу лет не носят белых фартучков. Я сразу понял, что кто-то моделирует картинку для дилетантов. Аккуратно вывел её за дверь, что ей не очень-то понравилось. Продолжения не последовало. Посчитал недоразумением. — — Можно было бы сказать, что ты очень легко от меня отказалась, но я этого не скажу, потому что понимаю, что только ты могла пожертвовать собой ради другого. Я конечно понимаю, что договор твой завершён, но малыш, неужели им так всё сойдёт с рук? — Керем, я еле выжила, у меня нет сил на борьбу. Их жизнь накажет. Я уверена. Я сейчас буду тебе рассказывать, как я выживала, но не для того, чтобы нагрузить тебя переживаниями, а потому, что ты должен знать какой психически неуравновешенный, мягко сказано, человек рядом с тобой ведь у нас три жемчужинки. Просто я боюсь себя, а в связи с этим и за тебя, и за детей, любимый мой, Керем — — Так вот. Работы у меня не было, обещанный договор с Диснеем так и не был заключён, редкие показы с модельными агентствами нельзя было считать работой. Только собаки принуждали подниматься с кровати. Я придумала себе игру. Заказывала себе цветы, как делал ты, готовила еду, которую любил ты… — создавала иллюзию твоего присутствия. — Однажды я заболела и сидя в кухне за столом, представляла, что ты пришёл мне помочь приготовить еду и принёс лекарства, как ты иногда делал. Глаза я накрыла руками и тихонько сидела, наверное, задремала. Будто бы проснулась открыла глаза, а ты стоишь спиной ко мне у плиты варишь мне кашу. Я тихонько окликнула: — Керем. Ты повернулся, глаза холодные, чужие и таким же чужим голосом произнёс: «Ханде это в последний раз, пусть тебе твой очередной парень кашу варит». — Я очнулась. Поняла, что это край, дальше — пропасть. Записалась к психотерапевту. Потом к психологу, пила их таблетки, спала целыми днями, выползая только с собаками. Надо было что-то делать. Начала принуждать себя к действиям. Тут заболела Мави, вытащила себя за волосья, ради малышки, ради Гамзе. Всё отступило перед большой бедой. Мы с ней были едины. Спасибо, что поддержал тогда. Однажды я легла спать и как уже не раз ранее увидела чёрную стену или просто пространство, которое старалась игнорировать, считая, что это смертный ковёр. Поверхность мне казалась бархатистой и такой притягательной, хотелось погладить её, но я себе не позволяла, ведь надо было жить. Жить без тебя. Но в этот раз я протянула руку, и эта субстанция меня мягко стала накрывать, страшно не было, было даже приятно, дышать стало легче. Я попривыкла к этой темноте и увидела…твою руку. Ведь я очень хорошо знала твои руки, это была моя отрада. Рука твоя была с открытой ладонью, и я вложила в неё свою… Так стало хорошо, спокойно, по родному, будто в раю. Этой «таблеткой» я стала лечиться. Набиралась сил, спокойствия, уверенности, но не могла отпустить, так и жила с твоей помощью до того твоего звонка… Керем лежал, уткнувшись жене в живот. Майка намокала от его слёз. Он молчал. Она гладила его по рыжей голове нежно. Тоже молчала. … Прости меня, моя бабочка, прости… тысячу раз прости, опалил твои крылышки… прости… если сможешь, мое крылатое чудо… я стану достойным твоей любви чего бы мне это не стоило… я залечу твои ранки, твои крылышки опять воспарят, моя хрупкость, моя нежность… положу к твоим ножкам светлый, прекрасный мир, достойный тебя, твоей любви… нет таких слов, что могли бы быть настолько тонки и нежны, что передали бы тебе мою правду — ты лучшее, что произошло со мной в этой и всех прочих жизнях, всё, на что способно моё сердце я отдаю тебе, любовь моя, прости… Она обняла своего мужа, глядя в любимые глаза прошептала: — я в норме, любимый, не кори себя, кто бы кроме меня мог защитить тебя, кто бы кроме тебя мог полюбить меня так, чтобы я выжила, я верила в твою любовь, знала её вкус, её целебную силу. Мы вместе будем строить светлый, прекрасный обещанный тобой мир, родим малышей, рыжих мальчиков и принцессу для папы. Не хотела утяжелить тебе ношу, но мы дальше не двинемся, если я не рассказала бы тебе о себе. Ты мне потом тоже расскажешь о жизни. без меня. В наших знаниях друг друга не должно быть пустот. Мир должен быть полон. — Пойду умоюсь. Сними футболку, а то весь наш беременный животик мокрый, жемчужинки не должны знать вкус слёз их неразумного отца — отойдя от кровати, он оглянулся, проговорил: — Ты говоришь о жизни без тебя, Мий, так я и не жил…