Сад Валентина (отдельный рассказ)

      Началось всё в Желтогорске после его взятия.       Я с интересом рассматривал мёртвые тела ликвидаторов, уложенные в ряд. Их серый камуфляж был в пятнах крови. Чёрные шлемы со стеклянными забралами были потрескавшимися или вовсе отсутствовали. Штурмовые противогазы скрывали выражения их лиц после смерти. Бронежилеты и разгрузки были сняты. Наплечные знаки сорваны. У некоторых отсутствовали те или иные конечности. Мой взгляд остановился на теле в каске с тремя серого цвета полосами по бокам.       Указав на него моей искусственной рукой, спросил у ближайшего солдата: «Не знаешь, случаем, кем этот был?» Солдат ответил: «Кажись, их командиром». Я начал вспоминать результаты допросов. Что, если…       Наклонился, приступил искать жетон. Вот он металлический, овальный, на нём всего две надписи: «ФСОКИ Республики» и «Ф-538341».       Я достал рацию:       — Муравей, в штабе?       — Да, что такое?       — Можешь по-быстрому пробить одного?       — Диктуй.       — Ликвидатор, номер Ф-538341.       — Минут десять, и будет готово.       Я ждал, облокотившись на кусок уцелевшего дорожного ограждения, рассматривая город, пострадавший после штурма. Через пятнадцать минут пришёл ответ. Да, это он. Тот, кто отдал приказ прикрываться гражданскими, тот, кто отдал приказ взять их в заложники, тот, кто приказал заминировать жилые дома. Я подошёл к бойцу, всё так же дежурящему у тел, чтобы никто над ними не надругался.       «Этого кремировать», — приказал я. Солдат, недоумённо нахмурив брови, ответил: «Так точно, товарищ комиссар».       Через некоторое время я зашёл в крематорий, чтобы забрать прах. Когда я попросил его, меня спросили: «Зачем? Вы же не его родственник». Я ответил: «Нужен». На меня смотрели недоумённо, но перечить комиссарам было не принято. Через несколько минут я выходил из крематория, неся с собой прах командира ликвидаторов.       Интересно, получится ли? Всё-таки это не… а впрочем, какая разница. Ничего не будет, если не получится.       Я находился в лаборатории Альфис, передо мной стоял подсолнух в горшке. Осыпал его прахом ликвидатора. Достал шприц с жидкой Решимостью. «Ну, была не была», — подумал я перед тем как ввести Решимость в цветок.       У меня получилось… цветок ожил. Он сразу же начал приказным тоном звать своих, а как завидел меня, стал исторгать из себя поток мата, проклятий и угроз. Нормальный человек зажал бы уши от его ора и попытался бы уйти подальше.       Но мне это… понравилось — то, как он в своей бессильной злобе страдает. Это было музыкой для моих ушей. Я понял: мне нужно больше.       Так и начался «Сад Валентина».       Тускло освещённый коридор, голые бетонные стены, по обе стороны — ряды расположенных друг напротив друга металлических взрывостойких противопожарных дверей с большими окнами из прозрачного бронестекла. Рядом с каждой дверью была номерная табличка: «маньяк, что безжалостно убил бессчётное число человек», «палач, что с радостью выжигал вместе с жителями населённые пункты», «тот, кто прикрывал свою жизнь жизнями невинных».       Это был лишь один из многих коридоров, отходивших от главного.       За каждой дверью была комната, освещённая фитолампой, вместо бетонного пола — почва, а напротив двери — большое бронестекло, за которым находится человеческая душа в стеклянном куполе. В центре комнаты — живой цветок, что раньше обладал этой душой. Процесс полива, удобрения и прочих вещей, необходимых для того, чтобы цветы не умерли, был автоматизирован.       Над входом в главный коридор красовалась золотыми буквами надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Прямо по заветам Данте Алигьери.       Во время моего прохода мимо дверей в коридорах была слышна целая какофония звуков: плач, угрозы, душераздирающие крики, мольбы. Я не вслушивался — я наслаждался, пребывал в экстазе. Одно из моих самых тёмных желаний удовлетворялось в такие моменты.       В конце главного коридора были двойные металлические бронированные двери, над которыми расположилась другая надпись золотыми буквами: «А Люцифер в переводе с латыни — это тот, кто приносит свет. Этот свет выжигает всю мерзость на тысячи лет — тех, в ком Бога нет».       Честно говоря, я не верил ни в бога, ни в одну из множества религий. Впрочем, меня забавляло то, что особо верующие и православный культ называли меня «падшим ангелом», «Люцифером», «Азазелем», «Предвестником конца света» и чёрт знает как ещё.       Что же, я немного подыгрывал им в этом.       За тяжёлыми дверями находился зал, в центре которого операционный стол с ремнями. На стенах висели всевозможные окровавленные медицинские инструменты. В углу стояла кремационная печь. Одинокая лампа, висящая на проводе, хорошо освещала операционный стол. Медицинский шкаф стоял в противоположном углу, храня в себе ёмкости для душ, шприцы, обезболивающее, бинты, жидкую Решимость и прочие разнообразные медикаменты. На бетонном полу под операционным столом были проделаны стоки для отвода крови.       Я не ограничивался мёртвыми извергами. Я старался, чтобы те, кого взяли живьём и чья вина доказана, попадали ко мне.       Начинал я всегда по классике: перерезая скальпелем сухожилия. Что я делал дальше, зависело от моего настроения и фантазии. Практически всегда вводил обезболивающее, чтобы не наступила смерть от болевого шока. Расчленял. Потрошил внутренности, как рыбам. Даже мысли о том, что я это делаю, приносили мне удовольствие. Сам же процесс… был для меня как наркотик.       Рано или поздно либо мне надоедало, либо наступала смерть привязанного к столу, после чего я кремировал останки, собирал прах, осыпал цветок в одной из заготовленных камер, помещал душу в контейнер, располагаемый за бронестеклом, и вводил жидкую Решимость. После чего я снова испытывал удовольствие от первой реакции воскрешённого.       Это предприятие секретом не было, и в мою сторону регулярно летели претензии по типу: «ты ничем не лучше их», «игра в бога», «тебя бы в дурку». Даже Азриэль просил меня прекратить. Прости Аз, но даже ты меня не переубедишь в этом.       С другой стороны, достаточно людей было не против такой участи для этих… мразей рода человеческого. Мой друг Артём говорил мне, что исходит это желание из справедливости, а не злобы.       Умом я понимал, что это садизм, что выглядит всё это как какой-то фильм ужасов, что среднестатистический человек до такого не дойдёт, но… совесть меня не мучает, и жалости к тем, кто в камерах, я не испытываю. Мнение прочих по этому поводу меня тоже не очень волнует.       Однажды, может быть, когда война кончится, после того как поработают психотерапевты и психиатры и поймут, что изменение и раскаяние настоящие, кто-то из них получит свою душу назад. А пока… я им не верю: тут собраны те, кто скорее пойдёт на любую подлость, лишь бы выбраться, чем по-настоящему изменятся к лучшему. В этом я был уверен: неоднократно обдумывал я решения о том, чтобы отправить человека в мой сад.       А пока… пусть они СТРАДАЮТ.