4. Убила бы

За полгода до событий в Ростове-на-Дону

Олег, Виктория и Марьяна проходили испытание далеко от Москвы. Мы с Сашей посмотрели выпуск, после чего были крайне возмущены теми событиями. Шепса-младшего было не узнать. Синяки под глазами, сами глаза красные, какой-то уставший. А когда он вернулся домой, то проспал около суток. — Я ей единицу влеплю за эти практики, блять, — прикурила сигарету, — что за чушь? — Ань, — вздохнул, — повеселился парень, ну чего ты? — А чего я? Сам видел, что Марьяна вокруг него скачет на задних лапках, как собачка за вкусняшку. — В тебе играет ревность, — Александр Олегович улыбнулся, — мне за него страшно не было. Я был спокоен. — Пять минут! — крикнул редактор. Практически всех возмутила эта практика. — Я ему обещала показать, и вот, показала. — Очень крутой трип, — улыбается, — можно будет ещё что-нибудь попробовать. Я согласен повторить. — Повторим, — подмигнула, — я только за. — Я тебе повторю, сука, — прошептала. — Это какое-то шибари, — Череватый, — и связала, и энергию откачала… Ох, что-то явно не магическое там прослеживалось. — Влад, — Башаров, — вам показалось, что в этом было нечто сексуальное? — Кому что нравится, — хохочет. — У кого что болит, — Марьяна, — и тебя привяжем. — Боже упаси, — перекрестился. — Влад сказал про шибари. Люблю эту практику, но обычно связываю я, а тут меня. Что-то новенькое попробовал. Я ему голову откручу. Новенькое он попробовал, блять. Лина испуганно на меня посмотрела. Видимо, почувствовала ту злость, которая постепенно наполняла моё тело. — Надо было ещё воском покапать. — Такие практики, обычно, очень и очень жёсткие, — Романова усмехнулась, глядя на меня. — Олег любит пожёстче, — улыбается, — Олегу было ништяк. Всё нормально. Череватый не мог сдержать свой смех. Ему было весело. — Владу смешно, и это странно, что магическое действо вызывает смех. — А смешного ничего нет, — Шевченко, — попрактиковались, молодцы, но потом, ты отказываешься проходить испытание, уходишь, и глядя на тебя, создаётся впечатление, что по тебе поезд проехал. И как оказалось, у тебя была шикарная практика, да настолько, что ты бы её с удовольствием повторил! Я была рада, искренне рада тому, что моё недовольство разделяют и другие. Константин разнёс её в пух и прах, закидывая фактами. Обожаю этого мужчину. Пришло время выставлять оценки. — Ничего личного, — показываю единицу, а после ослепительно улыбаюсь. Присутствующие ахнули. — Марьяна, — Марат, — с кого начнём? — С Ани. Анютка, фас, — дразнит меня. — Сейчас Анютка устроит и фас, и анфас, и профиль, — усмехнулась, — если ты говоришь про чёрный великий шаманизм, то выполняй его сама. Ты, прекрасно зная, что у Олега другие практики, другие способы работы, втягиваешь его в нечто подобное. Если так хочется, то занимайтесь этим на досуге, а не перед испытанием. Марьяна вся сверкает, а Шепс стоять не может от того, насколько ему, простите, хуёво. — Ты говоришь это из-за ревности, — рассмеялась, — тебе ничего не светит, понимаешь? К Олежке и так, и сяк, но, — приобняла его, — тебе не све-тит. Ухмылка Шепса-младшего вывела меня из себя. — Мне так стыдно перед Марьяной. Я же сам согласился на практику. — Олежик, не слушай её. Не светит, — чмокнула его. — Главное, чтобы тебе, — указываю на турнирную таблицу, — хоть что-нибудь посветило, а то, как посмотрю, на последнем месте хорошо устроилась. На медиуме практиковать такое, — в шоке, — дурь какая-то. — Аня, ты книжек почитай хоть. Твоя чернуха тебе голову забила, и больше нихуя не видишь. Бесноватая. — Кто бы говорил, — расхохоталась, — я задом наперёд на четвереньках не бегаю, и землю не ем. Работа чернокнижника, как раз таки, является самой стерильной и эстетичной. Да, у нас есть кости, какой-то биоматериал, но это всё красиво и в пакетиках. Никто из нас в грязи и траве не валяется, никто из нас не предлагает другим людям свои практики, потому что знаем о совместимости. Твоё каждое испытание с Шепсами заканчивается каким-то пиздецом. Может, проблема в тебе, а? Наша словесная перепалка превращалась в конфликт, который мог перерасти в драку. — Ты же у нас такая сильная, умная, прекрасная, — рявкает, — давай, покажи свои способности! — Показать? — метнула взгляд. Прожектор, который висел над Романовой, неожиданно для всех перестал работать и треснул. Осколки посыпались вниз, но никого не задели. — Достаточно? — Психопатка, — прошептала, показывая мне средний палец, — достала! Неуравновешенная. — Марьяна, — рявкнул Олег, — хватит. — Дамы! Дамы! — Марат, — давайте успокоимся и сделаем перерыв на десять минут. На перекуре подошла к Райдос. — Спасибо хотела сказать, — улыбаюсь ей, — за Олега, что развязала его и придержала. — Да брось. — Я серьёзно. — Я тоже. Долго в себя приходил? — Сутки проспал. Вернулся такой, что страшно смотреть было. У Олега просто силы отсутствовали. — Вы разговариваете? — Нет, — мотнула головой, — три дня назад приехал, и с тех пор в молчанку играем. — Не ругайся с ним из-за Марьяны, он не даёт тебе поводов для ревности, Ань. На неё вообще не смотри, от скуки не знает, чем бы заняться. — Тебя саму не подорвало бы? — Подорвало, — кивает, — будь умнее. Слушай… Ведьма отвела взгляд, убирая руки за спину. — Я видела его смерть, — взглотнула, — темно так, подвал какой-то, зеркала битые. — Ты серьёзно? — опешила. — Да, — кивнула, — после практики этой. Мы сидим у костра, у меня видение вот такое. — Как спасти его? — голос слегка надломился. — Рядом будь, — проморгалась, — удар на себя примешь. О последствиях не знаю… Лина вновь ощутила мои эмоции. — Эй, — приобняла, — ты чего? — Успокоюсь и нормально, — положила ей голову на плечо, — спасибо. — Было бы за что, — чмокнула в макушку.

Прошёл месяц

С Олегом мы начали разговаривать спустя неделю. — Тебе кофе сделать? — Подружке Марьяне своей сделай, — не отрываюсь от телефона. — Аня… — Чего? Вы же такие друзья охуенные, что аж облизать друг друга готовы. Она меня с ног до головы дерьмом полила, а ты молчал. Романова тебя обнимает, целует, ты стоишь. — Не могу же её оттолкнуть. Мы с ней обсудили это. Я же сто раз перед тобой извинился. — Не помогло. Напряжение никуда не делось, из-за чего поехали на испытание с кислыми моськами. Тройка у нас сегодня ядерная. Виктория Райдос, Олег Шепс и я. Едем в Сочи. Наконец-то увижу море. Я всё детство провела у моря, играя в песке, наблюдая за стихией. Так тепло, приятно. Погода отличная. Олег решил помедитировать на берегу моря, а мы с Викой прогуляться. Сняли обувь, оставили личные вещи рядом с Шепсом, отправляясь на вечерний променад. Как-то заговорили о детях. — У меня дочь была, — смотрю на заходящее солнце, — Мия. Крохотная такая родилась, — прикусила губу, — глаза, как бусинки, моя точная копия. Один-в-один, Вик. — Что случилось? Если ты готова рассказать про это. — Внезапная детская смерть. Я её под утро уложила, и всё, — выдыхаю, — и всё. Муж не выдержал этого, повесился. Да и вообще, я за год всю семью похоронила, — украдкой вытерла слёзы, — у папы сердце остановилось, сестра на машине разбилась, мы её на девятый отцовский день хоронили, а мама от горя умерла, бабушка тоже за ней ушла. Я одна осталась. — Свекровь твоя живая. — Живая, — усмехаюсь, — ничего ей не делается. Меня обвиняет. — Зря, она своим гневом детей убила. Ты сильнее, чем я думала… Мне очень жаль, что так случилось. — Мне тоже, — киваю. — Дочь твоя, — прикоснулась к руке, — переродиться, — развернула, — и он её отец. Шепс не шевелился, наслаждаясь ветром и шумом воды. — Я знаю, — прошептала, — знаю… — Рожай. — Боюсь, и не получается у меня. Видимо, так за силу заплатила. — Ты уже заплатила за свою силу, за десять таких сил, — закрыла глаза руками, — как ты выжила? — Не знаю… — Рожай. От него родишь, от другого не сможешь… Олег хочет от тебя детей, жениться хочет, семью… — Не хочу заглядывать в будущее. — Боишься, знаю, — кивает, — но ты Вселенной, Раю или Аду ничего не должна, ничего не заберут. Твоё твоим останется. С Викторией мне всегда было уютно и хорошо работать. Спокойно, уверенно. — Как ты дар свой приняла? — Это очень интересная история.

Несколько лет назад

Лежа в ванной с остывшей водой, я была готова взять лезвие в руки и сделать несколько надрезов. Отчаяние полностью поглотило меня. Больше смысла нет в моём существовании. Смотря на рану, не понимала, почему кровь не идёт. — Рано… В голове раздался голос, который заставил меня вскрикнуть. — Не пущу. Моя, — усмехается, — моя… Мне принадлежишь, мне служишь, меня слушаешь. Я пыталась понять откуда идёт звук. Ничего не получилось, и началась истерика. — Дар твой нельзя губить… Нельзя… Силы много, очень много… Ты не умрёшь, я тебе не позволю. В слезах выбежала из ванной комнаты, закрывая дверь. Кровь тут же хлынула на паркет. Я запаниковала, схватив полотенце, обернула руку. Меня трясло крупной дрожью, а голова с каждой минутой начинала болеть с неимоверной силой. Подойдя к зеркалу, закричала, как сумасшедшая. Из моих глаз текла кровь, но лишь в отражении. Перемотала руку бинтом, заклеила все пластырем, собралась и поехала в церковь. Подняла на уши весь монастырь, но меня запустили. — Я бесноватая, — смотрю на матушку, — помогите… Женщина усадила на скамейку, повязывая платок на голову. — Ты внутри мёртвая, — прикоснулась к руке, — всех схоронила, да? — Да, — слёзы льются по щекам, — я одна осталась. Вены вскрыть хотела, но голос в голове не дал этого сделать. — Господь уберёг тебя, дал шанс на счастливую жизнь. С самого детства не такая, как все. Видишь больше, чем нужно. — Не вижу. — Видишь.

Сейчас

— Я жила в церкви, хотела найти ответы на свои вопросы. — Как думаешь, кто тебя спас? — Он, — указываю вниз, — когда молилась за свою семью, умоляла, чтобы этот кошмар прекратился, Господь мне не помог, а Дьявол помог. Мы гуляли ещё около часа, ровно до тех пор, пока солнце не покинуло небо. Хороший разговор получился, очень душевный. — Вода так и манит, — Олег впервые за весь день заговорил со мной, — чувствуешь? — Зовёт к себе, — присаживаюсь рядом, — да. — Не желаешь подпитаться энергией духов морских? — Вечер уже. — Она тёплая, — поднимается, — идёшь? — протянул руку. — Давай попробуем. Виктория отказалась. Погрузившись в воду по пояс, сконцентрировалась на своих ощущениях, проводя рукой по волнам. Морские черти дают мне свою энергию, подсказки, а утопленники начали говорить со мной. Я не видела Олега, не видела ничего вокруг, а лишь пыталась разобрать хоть что-то из потока речи мёртвых. Когда волна с головой накрыла меня, то я поддалась течению, полностью расслабившись. Лёжа на воде, смогла понять, о чём говорили духи. — Аня! — крикнул Шепс, — всё нормально? — Да, — махнула рукой. Выйдя из воды, отжала волосы, садясь рядом с костром. Олег накинул на мои плечи плед. — Какая-то взрослая смерть, — указываю на море, — он подсказал. Видите его? — Неясный силуэт, — Виктория прищурилась, — да, вижу. — Пятно какое-то, — нахмурился, — то появится, то уйдёт. — Играется… Вижу, что страшная смерть, а сама ситуация, — выдыхаю, — жуткая, тёмная. — Холодно как-то было. Я всю ночь мёрз, — кивнул, — спал очень плохо. Ко мне подбежала чёрная собака, которая сразу же начала ластиться. — Моя хорошая, — обнимаю её, — красавица какая. — А если укусит? — Виктория. — Не укусит, — мотнула головой, — она наша. Чёрное животное — признак бесовского присутствия, и хороший знак для меня. Я достала из рюкзака бутерброд с колбасой, и по кусочкам накормила собаку. — Своих любить надо, кормить, — чешу её, — иди, я всё поняла. Облизнувшись, животное убежало. Здесь мне было хорошо. Моя земля, моя энергия, моё русло. Полнолуние сегодня. — Ань, — Олег вышел из ванной комнаты, — ты чего? — Луна зовёт, — смотрю в окно, — манит… Манит… — Уже час стоишь и смотришь. — Знаю. — О чём думаешь? — О дочери, — выдыхаю, — она тоже в полнолуние родилась. С годами я научилась жить с этой болью. Время не лечит, оно учит существовать с мучениями. Олег всё знал. — Хочешь поговорить об этом? — Нет, — отхожу от окна, — точно нет. Умывшись ледяной водой, успокоилась, пришла в себя. Шепс лежал на кровати, смотря какое-то видео. — Полегчало? — Да, — кивнула, — всё хорошо. Олег, извини меня за излишнюю ревность и за скандал по поводу Марьяны. Я не хочу, чтобы наши отношения портились из-за чего-то подобного. — Я и не злился на тебя, — улыбается, — дал время остыть. А Марьяна, — усмехнулся, — или какая-то другая девушка, не сможет сравниться с тобой. Я не выберу другую. — Приятно это слышать, — не сдержала улыбку. — А мне приятно видеть то, как ты улыбаешься.

Вечер

Мы приехали на место испытания, провели жеребьёвку. Я иду последней. Мне же лучше, хотя бы солнца яркого не будет. Илья Ларионов и участники ждали меня в парке. Территорию оцепили, и мужчина в форме тоже присутствовал на испытании. — Анна, — Илья просиял, — рад тебя видеть. Шикарно выглядишь. — Привет, — киваю, — спасибо за комплимент. Земля ваша подходит мне, она, — замялась, — пропитана мёдом для таких, как я. — Это радует. Держи фотографию, и расскажи всё, что чувствуешь. — Хорошо. Мои руки сразу же стали ледяными, как только я прикоснулась к конверту. На улице тепло. — Мёртвая, — взглотнула, — лет двадцать пять, может, моя ровесница. — А тебе сколько? — Двадцать восемь. — Ей двадцать пять было. — Худющая такая, маленькая, я про рост, — продолжаю, — глазёнки светлые, имя… Имя интересное… Сабрина? Карина? Альбина? Нет… Каролина. Да, — киваю, — Каролина. Вы, — смотрю на женщину, — ей не мать. Мачеха? — Да, — прошептала, — мачеха. — Роднее матери. Я присела напротив этой женщины, заглядывая в её покрасневшие глаза. — Как ты её любила, как родную. Никогда не считала чужой… Хоть папашка её нагулял, девку-то… Бил тебя постоянно, изменял, и сдох, как скотина. — Да, — еле сдерживает слёзы, — именно так. — Нос тебе раза три сломал, — нахмурилась, — мудак, блять. Здоровый, мордастый, вся башка в шрамах… Она расплакалась, а я видела всё то, что он делал с этой женщиной. Убить мало… Чудовище какое-то, зверь. — Ань, испытание. — Простите, — выдохнула. Отойдя от них, приложила фотографию к голове. Мне стало ещё холоднее. — Не зима, но дубак такой… Ноябрь, может, начало декабря… Нет, ноябрь. Свежая совсем, — прикусила губу, — Илья, а почему именно здесь? — Так пожелали наши участники. — Ладно… Кто из вас Маша? — оглядела их, — говорит, Маша всё расскажет, Маша всё знает. Боязливо подняла руку одна из девушек. Высокая, тоже худая, но не похожа на Каролину. — В глаза мне посмотри, — положила руки на плечи. — Не могу, — отводит взгляд. — Посмотри, — настаиваю. Мария все же пересилила себя. — Ты старшая, да? Говорит, что нянчилась с ней, когда от матери забрали… Любила тебя, уважала, боялась. Ты авторитет в вашей семье, так? Волевая, бычара такая, — улыбаюсь, — похлеще меня будешь. — Это ты о чем? — Ларионов. — В драку полезет, и даже разбираться не станет. Вообще похуй, кому ебало снести. — Да, — рассмеялась, — да. — Она такая же была, но сносили ей. — Постоянно огребала. — Не боялась вообще. Страха у человека не было. — Можешь рассказать про то, как умерла Каролина? Тебе нужно мёртвых призвать? — Тут Шепс был, — оглядываюсь, — мёртвые вон, — киваю, — все стоят. Она тоже… Домой хочется ей, сильно… Говорит, что не нашла пути домой. Мы можем домой поехать? — Да, — отвечает мачеха Каролины, — конечно. У дома нас ждала та самая собака, которая прибежала ко мне на пляже. — Ваша? — Наша, — кивает Маша. — Не сбегала вчера? — Постоянно… — Ко мне приходила. Вас как зовут? — Валентина. Обычный дом, ничего примечательного. — Дурное место, — начала массировать виски, — мёртвое какое-то… Вы здесь живёте? — Нет. — И не надо… Фантом отца Каролины пришёл ко мне. Он не хотел пускать саму девушку в дом. Так и осталась у забора. — Папаша её из дома выгнал? — Выгнал, — подтверждают. — И тебя выгнал, — указала на Марию, — чужую не любил, родную тоже, только себя любил. В следующий момент, перед глазами появилась ужасная картина. Этот мужик колотит Валентину, буквально забивая её, а Маша одевает Каролину, убегая к соседям. — Такой урод… Николай, да? — Да, — кивают. Я вновь заглянула в глаза Марии, и увидела то, как это похотливое животное держит её за руки, угрожает каким-то ломиком, и пытается стянуть с неё шорты. — Правда? — мой голос стал ниже, — так и было, да? Маша лишь расплакалась, закрывая лицо руками. Схватила Валентину за руку, уводя в другую комнату. — Без камер! Только мы вдвоём. Дим, звук выключи! Грубо усадила женщину на кресло. — Он твою дочь трахал, а ты видела, и нихуя с этим не делала? Серьёзно? — Боялась его. — А она не боялась? Меня разорвало от ярости. — Ей тринадцать лет, блять, было, когда это произошло. У неё кровь два дня шла, — мой голос дрогнул, — а синяки неделю сходили, она кофты длинные в жару носила, чтобы их видно не было. Она мужиков ненавидит, её трясет от одного вида, — всхлипнула, — за три года можно было это заметить! Я почувствовала всю ту боль, отвращение и страх, что испытала Маша. — В тебе поддержку искала, ждала, что ты её спасёшь от этого всего. — Что я могла сделать? — Сдать его ментам, блять, забрать девок и жить нормально. У вас бы жизнь другой была… Твой ребёнок, единственный живой, тебя ненавидит за это. Тебе в церковь идти надо, грехи замаливать, а не её жизни учить. Его убить было мало, а ты ему, сука, котлетки лепила… Ты — мать, твоя обязанность защищать ребёнка, детей своих. Нам потребовался перерыв. Сидя на скамейке, я ревела, как белуга. Как можно допустить такое? Это надо сразу же пресекать, наказывать за подобное, а не смотреть. Страшно? А ей не страшно было? Я бы за свою дочь убила голыми руками. Каролина, которая всё это время наблюдала за нами, села рядом. — Она боялась папу… — Это не оправдание. Он же и тебя лупил постоянно, — вытираю слёзы, — ты из-за него с мужиком этим жила? — Надо было где-то жить, что-то кушать. — Ты страшной смертью умерла, да? Больно же было. — Очень, — кивает, — но уже не больно, не страшно. Мне там хорошо, спокойно, лучше, чем дома. — Почему домой звала? — По собаке соскучилась, — улыбается, — она старенькая совсем, и скоро ко мне придёт. — Ты расскажешь, что случилось? — Покажу, только, есть одно условие. — Какое? Проси всё, что захочешь. — Принесите мне, пожалуйста, мой плеер старый с наушниками. — Я принесу, — соглашаюсь, — принесу.