1. бабье лето

      Мелодия поднималась ввысь и вилась меж крон деревьев. Веселые, беззаботные нотки, отрываясь от губной гармоники, взмывали в небо, словно легкие летние облачка. Порой Снусмумрику казалось, что он мог видеть, как они поблескивают в лучах солнца золотой пылью. Мелодия вплеталась в естественную музыку природы и оттеняла, дополняла ее. Как линза, мелодия фокусировала всю красоту мира в одной точке времени.       Снусмумрик играл самозабвенно, погружаясь в музыку целиком. Мира вокруг было слишком много. Он переполнял его до краев, выплескиваясь нотами. Мелодия не была чем-то необычным. Она была продолжением его самого, естественным продуктом его восторженного сознания. Проснувшись утром, он порой не мог поверить, что впереди его действительно ждет целый день. Что там, за пологом палатки, его ждет весь белый свет.       Он выходил наружу, поглощал свой почти безвкусный завтрак, и тут же, не мешкая, нырял в поток жизни. Слушая отголоски своей музыки, повторяемые птичьим народом, Снусмумрик был уверен, что он – самый счастливый ребенок в этом огромном мире. Он закрывал глаза и вздыхал глубже, подставляя лицо солнцу. Он брал от мира все, что тот мог ему предложить. Все его прелести и несовершенства. Брал горстями, не обращая внимания, если ему вдруг попадалась горькая ягода.       «Мир неприветлив и опасен! Особенно для маленьких детей. Маленьким детям там не место!» - голос фру Хэмулихи, заправлявшей приютом, временами жужжал у Снусмумрика в ушах, словно жирная надоедливая муха. Но даже если мир и был опасным, Снусмумрик нашел в нем для себя больше места, чем в тесном душном приюте.       Бескрайние просторы манили его. Каждая тропинка, казалось, ждала, когда он прошагает по ней. Любые трудности самостоятельной жизни только придавали этой самостоятельности смысл и значимость. Добывать себе еду, искать ночлег и укрываться от плохой погоды – все это было лучше отупляющего, отнимающего силы бездействия в четырех стенах. Снусмумрик думал, что даже если бы в его крови не было этого презрения к оседлой жизни, приют все равно воспитал бы в нем ненависть к домам. Дома были стоячими болотами, вода в которых неизбежно зарастала тиной и начинала вонять. Воздух, жизнь, счастье – этих зверей можно было найти только на воле. И вот, накинув на плечи почти пустой рюкзак, одним трогательно бледным рассветом Снусмумрик отправился в мир.       Восход и закат с облаками всех оттенков красного и оранжевого, иссиня-черное небо, искрящееся звездами, и пляшущая лунная дорожка, бескрайний голубой небосвод без единой белой черточки и армада угрожающе сизых туч, гонимых быстрым ветром. Хрустящий под ногами ковер из опавших листьев и первые робкие ростки подснежников, блики ослепляющего летнего солнца на поверхности весело бегущего ручья и его туманный недоступный лик, едва выглядывающий из-за белой вуали зимних туч. Всему разнообразию мира находилось место в душе Снусмумрика, он принимал его и радовался всему. Всему, кроме холода.       Не того холода, что заставлял реки чернеть и покрываться коркой, развешивал сосульки на ветвях деревьев и рисовал изящные белые узоры на брезенте его палатки. Этот холод был частью природы, и с ним можно было справиться. Но был другой. Тот, от которого некуда было деться. Тот, что поселился у него внутри.       Холод зимой. Холод весной, осенью и летом. Холод ночью и холод днем. В горах, в лесу, около реки, у костра. Холод везде.       Снусмумрик уже не помнил, каково это – жить и не ощущать, как у тебя под кожей прокатывается чье-то мерное ледяное дыхание. Не чувствовать иголки, покалывающие ладони и ступни. Не сжиматься, съеживаться всем телом, пытаясь прогнать морозный дух. Без толку.       Он не мог сказать, когда это произошло. Единственное, что Снусмумрик знал наверняка – это случилось с ним уже после того, как он оставил за спиной темное двухэтажное здание приюта, со всеми его правилами, запретами, предписаниями и, конечно же, мрачными предсказаниями.       "Мир – опасное место!".       Была ли в словах фру Хэмулихи доля истины? Кто знает. Даже взрослые порой способны ухватить за хвост какую-нибудь мудрую мысль, пусть и совершенно случайно.       Это началось очень буднично, совсем неприметно. Снусмумрик стал подсаживаться ближе к костру, протягивать к нему лапы, склоняться вперед. По ночам он кутался в одеяло даже тогда, когда ветра совсем не было, а земля была сухая и хранила в себе остаток дневного тепла. В один особенно солнечный летний полдень, почувствовав, как по позвоночнику пробежал озноб, Снусмумрик решил больше не закрывать глаза на очевидное. Он простудился. Это было досадно, совершенно некстати, но жалобами делу было не помочь.       Всю следующую неделю Снусмумрик отпаивал себя горячими травяными чаями до того момента, пока от сладковатого запаха над котелком его не начало тошнить. Но помимо этого, не было похоже, чтобы он добился какого-нибудь результата. Мороз по-прежнему бегал под кожей, а танцующие языки пламени обжигали глаза, но не способны были согреть дрожащее тело.       Снусмумрик не ощущал жара, головной боли и других признаков простуды, а потому по истечении семи дней просто махнул на все лапой. Он сказал себе, что это временная слабость и это пройдет. Просто нужно забыть об этом, вот и все. Есть вещи, которые просто не в наших силах изменить. Такие вещи необходимо принимать в свое мироздание, но куда-нибудь с краю, в темный угол, где за них не будет слишком часто цепляться взгляд. Снусмумрик в совершенстве выучился этому приему за годы в приюте.       Восход, новый день. Веселые нотки пляшут в воздухе, сливаются с трелями птиц, шорохом листьев и плеском воды. Солнце дружелюбно подмигивает в вышине. Его лучи окрашивают старенький ношенный плащ почти в желтый. Яркий душный день без единого ветерка, но Снусмумрик все равно вдруг ежится, по телу пробегает дрожь. Он теряет время для вдоха, и в мелодию прокрадываются более тихие, настороженные ноты. Снусмумрик встряхивается и начинает сначала. Это радостная, летняя песня. Здесь не место для пасмурной погоды.       Солнце делает оборот и приближается к горизонту с другой стороны. Длинные рыжие лучи стелятся по земле, растут синие тени. Птицы возвращаются к своим гнездам, зверушки заползают в норы, лес медленно затихает, застывает в загадочной позе. Время разбивать лагерь, ставить палатку и разводить костер. Готовиться ко сну, как делает вся мудрая лесная живность. Но Снусмумрик продолжает шагать.       Он возьмет в мелодию и летнюю ночь тоже. Но неясные шорохи и потрескивания, протяжные крики совы и свист ветра почему-то не желают укладываться в тот быстрый игривый темп, что он задал. Снусмумрик воюет с этими непослушными нотами, пока у него не кончаются силы. Лагерь, палатка. Костер он разводить не станет. Слишком хочется спать. Снусмумрик заползает в свое убежище и весь мир на несколько часов исчезает.       Опять рассвет, разбеленные краски утра. Снусмумрик трет глаза и готовит себе есть – во рту не было крошки со вчерашнего полудня. Быстро позавтракать, рюкзак на спину и – в путь. Природа просыпается. Голоса животных и растений звучат пока неуверенно, будто музыканты, настраивающие свой инструмент. Но скоро их суетные переговоры наберут силу, и тогда Снусмумрик будет готов им внимать. Он достает из кармана гармонику. Над мелодией еще много работы.       Снова стихают живые, радостные звуки. Вокруг нет ничего подходящего для летней песни. Снусмумрику давно пора спать, но он продолжает идти. Он не устал. Вернее, устал недостаточно. Поставить палатку, положить рюкзак вместо подушки, но что если сон не придет? Что если он останется наедине с ним? В темноте и тишине, когда не на что отвлечься, некуда сбежать, никак не спастись…       Он болен. Глупо было это отрицать. И болезнь, похоже, не собиралась уходить. Наоборот – она пускала корни, крепчала с каждый днем, расползаясь где-то под кожей. Она была все время здесь, готовая перехватить внимание, как только Снусмумрик ослабит бдительность. Заползти в его голову и установить там свою призму – холодную и безучастную.       "Подумать только!" – Снусмумрик опускал гармонику каждый раз, когда эта горькая мысль возникала в сознании. "Надо же ей было настигнуть меня сейчас, когда я наконец-то выбрался на свободу!". Это должно было быть началом его новой жизни.       Это не должно было быть ее концом.       Снусмумрик давно миновал все стадии принятия. Злость и грусть сменяли друг друга по нескольку раз, словно волны, накатывающие на побережье. Но в конце пришла усталость. А с ней и смирение.       Это заняло у него не одну ночь и не один пространный монолог перед костром, но, в итоге, он пришел к простому, словно брошенный в воду камень, выводу. Если эта болезнь не собирается убивать его в ближайшее время – об этом не стоит беспокоиться. Если же собирается… что ж. Тем больше причин не откладывать жизнь на потом.       Так Снусмумрик стал постепенно свыкаться с этим состоянием. Холод никуда не уйдет – с этой мыслью он примирился. А значит, нужно просто найти для него место в своей жизни. "Если ты не можешь что-то изменить…". Снусмумрик знал, что с этим он уж точно справится.       Новая норма приносила постоянный дискомфорт, но он принял ее как несовершенство этого мира. "Все было слишком хорошо, слишком идеально, чтобы быть правдой" – решил про себя Снусмумрик. "Это всего-лишь возвращает меня с небес на землю". Он шагал до тех пор, пока усталость не затмевала все прочие чувства. Он продолжал слушать музыку природы и сочинять свою летнюю песенку. Он отдавал этим занятиям всего себя.       Постепенно, в его маленькой изношенной душе снова поселилось некое подобие спокойствия. Вернее, Снусмумрик принял за покой то, что на самом деле было затишьем перед бурей.       Это был приятный солнечный день в начале осени. Он шел по тропинке сквозь чащу леса, напевая себе под нос что-то, что могло стать частью его летней мелодии. Под низкими ветвями сосен юркали лесные зверушки. Словно все они, проснувшись сегодня утром, внезапно осознали, что близится зима, и дел невпроворот. Лес переполняли звуки их беспокойной суеты.       Снусмумрик остановился на краю поляны, все еще покрытой зеленой травой. Это место было нетронуто зимними приготовлениями, так что он мог разглядеть, как танцуют былинки в солнечном дожде.       Кусты с противоположной стороны вдруг зашуршали, и на центр поляны выкатился бельчонок. Понюхав воздух и дернув хвостом, он подставил свой пушистый бок под последние теплые лучи этого года.       Снусмумрик замер, наблюдая. На губах у него невольно проступила улыбка. Что могло внушить большую радость и успокоение душе, чем зрелище беззаботного лесного народа? Тех, кто умел жить в единении с природой, наслаждаться самыми простыми вещами, не придумывая себе лишних проблем. Только здесь, вдали от шумных, грязных и замкнутых на себе городов, умели жить по-настоящему.       Бельчонок повернул к солнцу другую свою строну и, заметив Снусмумрика, замер в нерешительности. Снусмумрик улыбнулся шире, словно приветствуя его. Бельчонок пошевелил носом, склонил голову на бок, но долго раздумывать не стал. В следующую же секунду Снусмумрик был принят в его товарищи.       Зверек преодолел поляну несколькими прыжками, полными неуемной детской энергии, и оказался прямо около ботинок Снусмумрика.       -Хах. Ну, привет, малыш. – Посмеиваясь, Снусмумрик коснулся полей шляпы. Бельчонок скакал вокруг. Он старался показать всему миру, а в особенности – своему новому приятелю - какой чудесный у него день, какая замечательная на его хвосте шубка и как в целом прекрасна жизнь. Снусмумрик хмыкнул. Он вспомнил свой первый день за пределами приютских стен. Должно быть, со стороны он тогда выглядел прямо как этот бельчонок сейчас. Беззаботный, счастливый и открытый миру. После нескольких сумрачных и душных лет в месте, в котором он не хотел бы находиться и дня, он был готов вступить в новую фазу. Как именинник, принимающий подарки, он готовился принять дары от этого мира.       Но какой дар он получил в итоге?       Снусмумрик неуютно сжался. Бельчонок продолжал плясать прямо у него перед глазами - счастливое невинное существо, бессловесно признающееся в любви к жизни. Он мог бы быть таким. Он хотел быть таким. Почему он не такой? Почему мир, к которому он стремился всей душой, отшвырнул его прочь, как назойливого котенка? Он будто с самого начала, с первых своих шагов, был помечен каким-то дурным знаком. Словно та ненавистная ему темная ленточка на его рукаве, означавшая, что из него не выйдет ничего хорошего, незримо все еще висела на нем, определяя все его дальнейшее будущее. Закрывая ему все двери, перекрывая все дороги к счастью.       Что с ним не так?       Бельчонок замер на одном месте, выжидающе заглядывая Снусмумрику в глаза своими черными бусинками. Он слегка развернулся и горделиво приподнял свой роскошный хвост, как бы приглашая. Снусмумрик сообразил – он хочет, чтобы его погладили.       -Ох. Что ж, ладно.       Игнорируя сжимающий грудь ледяной обруч, Снусмумрик опустился на колени в траву и протянул лапу. Бельчонок запрыгал на месте от радостного возбуждения, едва не запищал от восторга… и вдруг оглушительно заверещал.       Снусмумрик испуганно дернулся назад. Бельчонок бросился в противоположную сторону. Он жалобно попискивал, словно от страха или от боли. На границе поляны бельчонок влетел в объятия своей матери. Она обеспокоенно обнюхала его, пытаясь понять, что не так. Бельчонок что-то пропищал, обе зверушки на мгновение оглянулись на Снусмумрика, а затем поспешно скрылись в тенях деревьев.       Тут же, как по команде, все лесное зверье, всех мастей и размеров, забеспокоилось и заторопилось подальше. На поляну, словно купол, опустилась неестественная для леса тишина. Снусмумрик сидел на земле в немом шоке. Что только что произошло? Почему бельчонок испугался? Ведь он всего лишь собирался его погладить. Он же не сделал ему больно…       Тут Снусмумрик почувствовал странное покалывание в лапах. Такое случалось и раньше, особенно после сна, когда они совсем застывали, но никогда - так ощутимо. Он опустил растерянный взгляд на свои пальцы, сжимающие траву. И увидел то, что разделило его жизнь на "до" и "после". Травинки между его пальцами, до того по-летнему сочные, побелели от хрустящей корочки инея.       Снусмумрик поспешил убраться из этого леса подальше. Он шел, низко натягивая шляпу, не желая смотреть никому в глаза, но чувствовал, как его провожали настороженные взгляды лесных обитателей. Слухи здесь разносились быстро.       В первом же городе, в котором он очутился, Снусмумрик купил себе пару плотных перчаток. Когда его лапы скрылись за толстой черной тканью, Снусмумрик, наконец, смог вздохнуть свободнее. Больше не приходилось волноваться о том, что кто-то заметит изморозь на полях его шляпы или лямках рюкзака. Теперь незакрытой оставалась только нижняя часть головы. Он даже позволил себе немного подумать о повязке. Неплохо было бы иметь возможность отгородиться от окружающего мира полностью. Но Снусмумрик знал, что это плохая идея – никто не доверяет существам, скрывающим лицо.       Решение с перчатками немного снизило градус напряжения. Снусмумрик не перестал ощущать себя ядовитым насекомым, отравляющим всякого, кто неосторожно к нему прикоснется. Но хотя бы почувствовал, что приобрел яркий предупреждающий окрас. "По крайней мере, теперь я знаю. Все лучше, чем неведенье. Больше никто не пострадает из-за меня" – сказал себе Снусмумрик, глядя в костер. Горло сжимало спазмом, но он взялся за гармонику. Нужно было привыкнуть к перчаткам, нужно было закончить его мелодию. Но веселые нотки, все как одна, куда-то попрятались. Тогда Снусмумрик судорожно вдохнул и заиграл тягучую тонкую мелодию, полную осенней тоски и настороженного ожидания грядущего. В ту ночь он заснул поздно. Болела голова, и дышалось с трудом.       А на следующее утро Снусмумрик принял решение. Больше так продолжаться не могло. Проблема не хотела растворяться сама собой, она требовала его внимания. Что ж, он даст ей это внимание, будь она неладна!       Понемногу, переступая через себя, Снусмумрик начал расспрашивать жителей во всех встречающихся городках, собирать сплетни и байки. Не может ведь такого быть, чтобы он был первым и единственным несчастным зверьком, которого постигла такая участь. Загадочные болезни – не та сфера, где приятно чувствовать себя уникальным. Когда-нибудь с кем-нибудь должно было происходить нечто подобное. И коллективный разум обязан был сохранить это в закоулках своей памяти.       "Да, путешествуя по миру, кого только не встретишь. Порой бывают такие чудные существа, что и не поверишь. Вот вы, например, слышали о таком звере…" – и вот так медленно, по спирали, Снусмумрик приближался к интересующей его теме. Приходилось врать и изворачиваться, аккуратно прощупывать лед и прислушиваться – не затрещит ли слишком громко? Ни в коем случае нельзя было дать собеседникам понять, что ненормальное пугающее создание, от которого исходит холод – это он сам. Снусмумрик слишком хорошо понимал, какой горячий прием могут устроить ему горожане, если вдруг его секрет перестанет быть таковым.       Все его усилия, которые поначалу казались не более продуктивными, чем попытка истолочь воду в ступе, наконец, все же дали плоды. Снусмумрик узнал о Морре – загадочном и ужасающем существе, тянущемся к свету и теплу, но замораживающем все на своем пути. Услышав это описание, Снусмумрик вздрогнул и сжал вдруг занывшие лапы в кулаки. В сердце, похоже, вонзилась так неудобно выросшая у него в груди сосулька. Оно отзывалось ноющей болью на каждый удар. Одинокое, никому не нужное существо, жаждущее заполучить хоть каплю тепла. Неужели это такое преступление? Неужели в этом мире недостаточно места и света для каждого?       -Что же с ней случилось? – спросил Снусмумрик тонким голосом. Хемуль, рассказывающий о своей встрече с Моррой группке слушателей, сбился и замолк. Все головы разом обернулись к Снусмумрику. Он инстинктивно сжался и отступил на шаг назад, готовый обороняться или бежать. Но горожане просто смотрели. Смотрели как на чудака.       -Понятия не имею, что с ней стало, - прогнусавил хемуль, когда до него, наконец, дошел смысл вопроса. – Я уносил оттуда лапы и не оглядывался назад. Наверняка погасила мой костер и осталась сидеть там, довольная. Что с ней вообще станется?       -Нет, я не о том, – сказал Снусмумрик робко, снова подвигаясь ближе. Этот разговор слишком волновал его, чтобы помнить о благоразумии. – Я имею в виду – что с ней случилось до этого? Почему она такая, какая есть?       Кто-то в толпе громко фыркнул. Остальные покачали головами. Кто насмешливо, кто – недоуменно. Выглядело это так, будто Снусмумрик спросил абсолютную бессмыслицу, что-то вроде "а почему филифьонки любят убираться, а хемули постоянно командуют?".       -Почем мне знать? – спросил хемуль почти возмущенно, словно отвечая на выпад в свою сторону. – Никто этого не знает. И кому какое до этого дело? Может, родилась такой. Наверняка родилась такой! Дурное наследство, воспитание… нет, никакого воспитания! Вот что бывает, когда зверушки решают наплевать на правила, которые придуманы не нами, а нашими куда более мудрыми предками, и передаются из поколения в поколение не просто так, а чтобы наставлять на путь истинный…. А ты, мальчик, вообще откуда? Чейный?       Снусмумрик схватился за поля шляпы, пытаясь затенить лицо, и поспешно буркнул что-то на прощание.       Холодное существо, стремящееся к теплу и свету. Теперь у его поисков было конкретное имя. Морра. И, как оказалось, это имя слышали во многих городках. Горожане ежились и неуютно оглядывались, стоило ему всплыть в разговоре. Им стращали упрямых детей, но и взрослые не слишком-то хотели оказаться на ее пути ночью. Рассказы немногих везунчиков отбивали всякую охоту искать приключения.       "Вот оно – то, что я увижу, если кто-нибудь узнает о моем секрете" – думал Снусмумрик, заглядывая в остекленевшие от ужаса глаза хомсы. Страх, непонимание, ненависть. Это встречают те, кто слишком отличается. Поэтому никто не должен узнать. Это он решил твердо. Он справится со всем сам. Как обычно. Никто ему не поможет. Как обычно.       Однако все эти разговоры о Морре не вели никуда. Никто не знал, ни откуда она взялась, ни что с ней сталось. Никто об этом даже не думал. Морра была злом, вроде сырой погоды или наглого неряшливого соседа, и существовала просто потому, что мир – несовершенное место. Ей был отведен разряд нарушительницы спокойствия, которую не призвать к порядку, и на этом все. Снусмумрик снова уперся в тупик.       "Возможно, это что-то вроде проклятия" - мрачно размышлял он, сидя в своем лагере в одиночестве. "Может, Морра на самом деле не одна. Возможно, их много. Может быть, Морра когда-то была хемулем или фильфьонкой. Или мумриком".       Оставался единственный способ получить хоть какие-то ответы - встретиться с Моррой лично. Придя к этому выводу, Снусмумрик внутренне сжался. Встречаться с воплощением чьих-то кошмаров? Есть ли в этом какой-то смысл? Смогут ли они вообще поговорить? Все это было странно, ненадежно, пугающе. Но, в конце концов, он не был бы мумриком, если бы не принимал за выход из ситуации ту дверь, за ручку которой не подержится ни один здравомыслящий зверек.       Итак, бросив свои набеги на город, он начал расспрашивать уже лесных жителей. С этим народом у Снусмумрика всегда были более теплые отношения, и они были не прочь поболтать. Но тема Морры даже здесь напускала на разговор облако напряженной тишины.       Снусмумрик двигался по шлейфу из напуганного шепота и неуверенных, противоречивых указаний. Он петлял и поворачивал назад, чувствуя себя муравьем, утратившим ароматный след, ведущий к муравейнику. Рассказы о появлениях Морры расходились концентрическими кругами, пересекались друг с другом и образовывали такую хаотичную рябь, что определить центр было практически невозможно. Морра теперь приходила по ночам, выглядывая из-за деревьев и растягивая свою зловещую улыбку. Снусмумрик просыпался, тяжело и часто дыша, и долго вглядывался в окружающую тьму. Затем подкидывал веток в огонь и сворачивался калачиком. Он слабо надеялся, что костер в ночном лесу привлечет к нему эту гостью.       Отчаявшись и выбившись из сил, Снусмумрик несколько дней к ряду просидел на одном месте, разбив лагерь на берегу лениво бегущей реки. Он обильно смочил клочок земли, устроился на пеньке и взял в руки длинную палку. Ему хотелось вытряхнуть из головы весь мусор, что скопился за это время. Почему бы не попробовать нарисовать карту?       Крестиками Снусмумрик обозначил примерные места появления Морры, а рядом пометил время. "Давеча", "намедни", "давненько", "уж много воды утекло". Это была самая большая точность, которой он мог добиться от зверушек, презирающих календарь. Закончив, Снусмумрик подпер лапой подбородок и печально воззрился на свое творение. Он разглядывал его, пока поляну обыскивала беспокойная белка, забывшая, где спрятала свои орехи, мимо прошествовало важное семейство ежей, а дятел обстучал сосну вдоль и поперек и присел на ветку дать отдых гудящей голове. И только когда начался дождик, который он предсказывал еще несколько часов назад, Снусмумрик вздохнул и признался, что эта карта не имела никакого смысла.       Если судить по ней, то выходило, что Морра скакала по миру точно сумасшедшая балерина по сцене. Появившись в одном месте "давеча", "намедни" она уже кошмарила зверушек на много миль южнее. А затем снова возвращалась топтать северные костры. Оставалось только предположить, что помимо светящихся в темноте жутких глаз и такой же леденящей кровь улыбки она еще имела зловещие крылья ночи.       Снусмумрик смотрел, как по его карте медленно расползаются мелкие лужи. Ландшафт менялся до неузнаваемости. Всего за несколько минут местность превратилась в озерный край. А если подождать еще немного – здесь будет океан.       Вода заполняла канавки, образуя небольшие искусственные водоемы. Снусмумрик склонил голову на плечо, и карта превратилась уже в полную бессмыслицу, разрозненный узор. Хотя, если посмотреть под таким углом….       Снусмумрик выпрямился и снова напряженно уставился на карту. Проследил линии сперва глазами, затем, подхватив палку, провел бороздки, объединяя по нескольку крестиков. Вот здесь "много воды утекло", а потом "давненько", западнее и немного на север, и в том же направлении – "давеча", и тут конец линии. Следующая – давно, свежее, совсем недавно….       Наконец, шесть линий были готовы. Они соединили в себе все кресты. Каждая начиналась с давнего случая и заканчивалась свежим, и каждая, отклоняясь и завиваясь, в итоге следовала на север. Теперь карта действительно имела смысл. Имела, если предположить, что все это время Снусмумрик собирал рассказы не про одно существо, а про целых шесть.       Шесть Морр? Если подумать, в этом не было ничего необычного. На самом деле, куда страннее было считать, что Морра – единственная в своем роде. Если это проклятие вдруг приключилось со Снусмумриком – почему оно не могло случиться с кем-нибудь еще? Со многими и многими, подобными ему. Возможно, они точно так же напуганы и растеряны, как и он, так же пытаются понять, что происходит. Может быть, они могли бы помочь друг другу найти решение.       Снусмумрик ощутил, как в груди заалел маленький робкий огонек. С этими незнакомыми ему существами, которые, возможно, существовали только в его воображении, у него, тем не менее, была незримая связь. Отщепенец, но не один. И пусть они изгнаны из городов, с их узким понятием нормальности, но это еще не значит, что они должны быть одиноки в своей беде. Снусмумрик осторожно поднес к огоньку озябшие пальцы и почти не почувствовал тепла. Но само знание, что он там, заставляло кровь струиться по жилам быстрее.       Он понял, что промок до нитки, только когда поднявшийся ветер ударил его в бок. Снусмумрик очнулся. Вскочил с пенька и ретировался внутрь палатки, слыша, как несется в спину глумливое завывание урагана.       "Но почему они все как будто движутся на север?" – думал он, обсыхая под тентом. "Это совпадение, или их действительно туда что-то тянет?". С этими мыслями, под грубую колыбельную ветра, Снусмумрик впервые за долгое время крепко заснул.       "Возможно, они знают больше моего", - продолжал размышлять Снусмумрик, рассеянно помешивая уху в котелке сырым сумрачным утром. "Может, есть что-то такое на севере. Что-то важное. Что-то, что может помочь". Проглотив завтрак, он набросил на плечи рюкзак и покинул уже обжитый лагерь.       Продвигаясь к северу, Снусмумрик находил все больше подтверждений своей теории. Чем дальше, тем более обыденными становились упоминания о морозных существах. Их видели многие. Это стало уже настолько в порядке вещей, что зверушки учили своих детенышей: если теплая ночь вдруг стала необычно холодной – не высовывай носа из норы. Снусмумрик чувствовал, будто шагает по проторенной его предшественниками тропе.       Куда они движутся? Есть ли конец у этого путешествия, или, подобно хатифнаттам, они гонятся за недостижимой мечтой? Что если их всех тянет туда недопонимание и ложная надежда? Что если в конце пути ожидает только разочарование? От этих мыслей Снусмумрик ежился и придвигался к костру ближе. Мороз покалывал кожу, пробирался в грудь и подкрадывался к крошечному ненадежному огоньку в сердце.       Снусмумрик понимал, что, пытаясь выбраться из трясины, отчаянно цепляется за соломинку. От неосторожного движения были все шансы стремительно пойти ко дну. Но альтернатива – покорно ждать, пока вязкая масса неторопливо поглотит его сама. Север был его лучшим вариантом.       Похоже, пришел срок платить цену за свою свободу. Старые байки, которыми пугают непослушных детей, внезапно стали реальностью. Снусмумрик спрятал гармонику в карман. Сейчас не время для беззаботных летних мелодий. Нужно отложить в сторону музыку, оставить все на потом. Он отправляется навстречу своей судьбе, чтобы заново отвоевать свое право на жизнь.       Так Снусмумрик начал свое путешествие - долгое и одинокое.       По крайней мере, он так думал.