Кузя. Упырь. Луна.

Месяц на чёрном небе. Большой и острый, как рога дьявола. Абсолютная тишина и щекочущий реголитный грунт под ногами. Одежда сгорела, когда я пролетал плотные слои атмосферы. Сгорела и кожа. Я бы мог избежать этого, но хотел почувствовать сегодня хоть что-то новое. Кожа уже отросла. Я стоял и смотрел на месяц — где-то там была паника. Кто-то истерил и рвал волосы, кто-то сидел, вперив пустой взгляд в стену и ждал, кто-то, будто в судорогах, набирал номера и с жадностью рыскал по интернету. Жми на все кнопки, Пётр Семёнович, жми, пока не сотрёшь пальцы в кровь. Здесь меня не достать. Ты так много следил за мной, но не заметил главного. Посылай сюда кого хочешь — их крик растворится в вакууме. Ты мог бы послать Наташу, но Наташа не станет. Мы говорили с ней у пруда Патрика, и тогда я почувствовал, что ни за что она не станет. Я пригласил её в гости. Наташа обещала, что придёт. Она тогда сказала, что ей нужно кое-что исправить и исчезла. Я оторвал взгляд от месяца и прошёлся по реголиту. Человеку бы было тяжело так пройтись, он бы покачивался, а может и прыгал. Но мне было наплевать на гравитацию и наплевать на человека. Я присел на корточки и стал широкими гребками рыть. Руки были серые, с длинными когтистыми пальцами, покрытые сеткой чёрных взбухших вен. Этот день покраснел от стыда. Всё из-за миссисипского аллигатора, что ползал по стенам домов и сопел за окнами. Из-за этой Ксюши. Если б она не подожгла мой дом, я бы не потерял контроль. А когда инстинкт закончился, я увидел кровь и почувствовал, что, либо я улечу прямо сейчас, либо на моих руках будет первая жертва. Я встал. Передо мной была ровная, прямоугольная яма. Два метра на метр и полтора метра в глубину. Здесь можно было лечь и не тревожиться ближайшую сотню лет. Мир людей остался далеко, вместе с соблазнами, страхами и страстями. Далеко остался Пётр Семёнович, далеко осталась Варя, далеко остался мальчик Денис. Им всем без меня было лучше. Я почувствовал лёгкую вибрацию кончиками пальцев ног и различил, как на долю секунды обозначились тени близлежащих бугров. Я обернулся. Позади меня в десяти шагах стоял скафандр. Пухленький, белый, круглоголовый, облепленный кучей замысловатых устройств. За стеклом шлема виднелось Наташино лицо, такое же белое, как и сам скафандр. Наташа стояла чуть боком, таким образом, что одной руки не было видно. Я почувствовал, как в этой руке загорелся губительный для меня серебристый огонь. Тот, что горит сам собою без воздуха, и горит до тех пор, пока не сожжёт назначенного. Всё-таки Пётр Семёнович преуспел. Позвонил в Роскосмос и дал трубку Варе. Варя добыла у них скафандр, и Пётр Семёнович напялил его на Наташу. Напялил и отправил по мою душу. Наверняка так он и сделал. Наташа не двигалась. Я втянул голову в плечи и стал обходить её. Ранее у нас были стычки. Каждый знал, на что способен другой. Я представил, как срываюсь с места и одним ударом пробиваю Наташе живот, как в шлеме отражаются мои желтые глаза, а за шлемом распахиваются глаза, полные боли, и изо рта начинает хлестать тёмно-алая жидкость. Я не хотел этого. Я представил, как Наташа зажимает меня силовыми полями, приподнимает, перемещается ближе и вонзает серебристый меч, как пламя охватывает меня и превращает в полыхающий факел, как моя плоть плавится и стекает в яму, и как Наташа одними губами шепчет: «За сестру Ксению». Этого я тоже не хотел. А хотел я кричать, как кричал мальчик Денис после моего ухода, но не было воздуха, чтобы этот крик исполнить. Воздуха не было даже на то, чтобы поговорить. Я сделал последний шаг и замер. Наташа повернулась и подняла руку. Я не поверил. В руке у Наташи был маленький восковой цилиндр. Свеча, на конце которой замер крошечный серебристый огонёк. Свеча для моего сгоревшего торта. Я словно в дурмане побрёл Наташе, всё более убыстряя шаг. Откуда она узнала? Откуда они все узнали? Пётр Семёнович поднял картотеку за несколько веков? Неужто Наташа действительно шла ко мне в гости? Неужто она увидела, как падает Ксюша и подхватила ту силовым полем? Неужто я никого не... Мы обнялись. На глазах вскипали слёзы, а Наташа гладила меня по спине. Они не забыли про день моего Рождения. Про день трёхсотлетней давности, когда я впервые был человеком. Про мой Покрасневший день.