Часть 2

В комнате душно. Распахнутое окно как пустая глазница — смотрит темнотой. Микаса разбрасывается по постели, прикрывает глаза рукой. Движения плавающие, замедленные. На тумбочке у кровати стоит недопитая бутылка вина, и Микаса протягивает к ней руку. Ребристое дно скребет по дереву. Зеленый бок в темноте становится черным, вино напоминает кровь. Микаса прикладывается к скользкому горлышку, глотает жадно, запивает каждую слезу, пролитую сегодня. Пусть от служебных обязанностей ее освободили, но у любви нет выходных, и Микасе больно — беспрерывно и бесконечно. Жаль только, что вино не бесконечное. Горло припекает, во рту сухо, терпко-кисло. Бутылка выскальзывает из пальцев, закатывается под кровать, но Микаса не спешит ее поднимать — пусть валяется, все равно никто не придет. Простыни впитали влагу с волос, плеч и бедер. Микасу омывает колючая волна мурашек: нужно переодеться, привести себя в порядок, но где взять силы? Сегодняшний вечер обескровил ее. В горле ширится ком, набегают слезы, но Микаса не позволяет им выкатиться: со злостью трет веки кончиками пальцев в попытке загнать слезы обратно, поворачивается на бок и прячется от слепого взгляда окна. Нет. Реветь она точно не будет. То хорошее, что произошло, тоже спряталось — Микаса силой вытаскивает воспоминания о Жане из темноты, вспоминает его горячие губы у колена, за ухом, осторожные пальцы и их прикосновения нежнее крыльев бабочки, волнительно-трепетные, мягкие… Жан целовал ее так, словно боялся спугнуть, но с настойчивостью — он мечтал о ее теле, Микаса не сомневается. Щеки заливает жаром от одной мысли о том, что видели стены домика и весь отряд. Микаса ведь едва не позволила ему… Стыдно, что на глазах у всех, но интересно — интересно получать ласку от того, кто хочет ее дать… А может и стоило позволить ему делать что захочется, ведь произошедшее вызвало реацию у Эрена. Его глаза, сверкающие ненавистью, не забыть. Вот бы он снова смотрел на нее с этой ненавистью. За его злостью скрывается большее — ревность. Микаса упивается мыслью, что все-таки не безразлична ему. Она готова сделать то, что сделала в домике, лишь бы Эрен горел вместе с ней, лишь бы смотрел на нее, отравлял злостью и ревностью. Его злость прямо пропорциональна ее любви. Может, найти Жана? Продолжить игру? Вино находит пристанище не только в желудке — ударяет в голову, нашептывает сумасшедшие идеи. Микаса не отталкивает их, пропитывается пьяным безумием, цепляется за каждую грязную мысль и смакует ее, мечтая о том, чтобы Жан снова говорил ей все те удивительные слова… «Нет ничего, чего бы я в тебе не любил…» От Эрена она таких слов никогда не слышала, да и вряд ли услышит. Почувствовать бы на себе большие крепкие руки Жана, горячий язык на шее… Микаса тянется вниз, туда, где заканчивается полотенце, проводит по себе пальцами — на размокших подушечках остается вязкая влага. Это могли бы быть сильные, длинные пальцы Жана. С губ слетает вздох, когда она осторожно касается клитора. С воображаемыми парнями всегда легче и проще, с настоящими же — слишком запутанно и больно. С настоящим. Эрен приносит ей и душевную, и физическую боль. Присутствием, взглядом, губами, руками. Боль, конечно, заглушает голод тела, а Микаса всегда голодна. Ее голод бесконечен, черная, зубастая пропасть в груди, которой мало тепла — тепла зимнего солнца — от Эрена. Кожу смачивает пот. В голову лезет вспышками Эрен, сложенные на груди руки, поджатые губы, нахмуренные брови, волосы, упавшие на лоб, мощный разворот широких плеч… Микаса прокручивает недавнюю ссору и доплетает кружево событий, виток за витком: Эрен хватает ее за шею, тянет в комнату, валит на кровать и жадно, болезненно-горячо целует, очищая ее рот от грязи сказанного… В дверь стучат на самом интересном — Эрен, что засел у Микасы под веками, как раз срывает с нее полотенце. Микаса подскакивает, путается ногами в простыне. Или голова кружится, или комната ходит ходуном и стены покачиваются. Пойдет — завалится следом за бутылкой, закатится под кровать… Но что, если пришел Эрен? Сердце бьется быстро, ноет. Микаса уже привыкла: сначала ругань, синяки на тех местах, которые Эрен слишком сильно сжал, а затем новые отметины на теле поверх старых, горящие страстью… Но простит ли Эрен маленькую шалость с Жаном? Игра ведь совсем ничего не значила. Просто глупая игра… Микаса шатается до двери с пьяной улыбкой.

***

Жан аккуратно открывает дверь, полоска света проскальзывает следом. Слышно, как Микаса подходит с другой стороны. Только бы не прогнала, думает он. Дверь резко распахивается настежь, ударяется о стену — Жан задерживает дыхание, теряется, как перед лицом смерти, как в свободном полете. Микаса в одном полотенце. Оно сползает, плохо держится в пальцах. В комнате темно, но в ее глазах — темнее. Микаса моргает, будто в попытке избавиться от Жана одним взглядом, но он не сдастся так просто — не в этот раз. Искристые капельки срываются с кончиков ее волос, прокладывают влажную дорожку по безупречной кремовой коже, обводят резко выступающие ключицы и теряются в полотенце. Жан все смотрит и смотрит, горло обдает сухостью. Он с трудом проталкивает в себя вязкий ком слюны, собравшейся на языке. Что-то сладко сжимается в груди, а затем тяжело опускается вниз живота, сводит мучительно-приятным спазмом. Стоило бы отвернуться, но он не может. Взгляд, как приклеенный, не отстает от плеч, ключиц, груди; куда смотреть, как обхватить ее взглядом — всю — и насытиться? Щеки Микасы тронуты нежным румянцем, глаза, отороченные длинными густыми ресницами, поблескивают: она улыбается как-то слишком пьяно, слишком расслабленно, касается пальцем нижней губы. Жан не привык видеть ее расслабленной, выглявнушей из-за завесы безразличия. — Я это… — слова застревают в горле, сердце колотится, мысли утекают куда-то далеко, под махровое полотенце, следом за капельками. Так сильно хочется содрать его с Микасы, что крышу сносит. — Да? — шепчет Микаса, поглядывая на него снизу-вверх. Томным, немигающим взглядом. В голове черная, горячая пустота. Что сказать? Как? — Извини за сегодняшний вечер. Я… не хотел… чтобы все так… п-получилось и… Но закончить Микаса не дает: берет Жана за руку и утягивает за собой. А он хотел, еще как хотел, чтобы все так и получилось: он бы сорвал с нее полотенце и ласкал ее губами и языком на глазах у остальных… Жан послушно идет следом, как заколдованный. Соображает слабо. В мыслях только Микаса. — А как ты хотел? — спрашивает она, закусывает губу в том месте, которое трогала пальцем. Жану хочется закусить следом… Он ничего не говорит, тупо пялится на розовую плоть в захвате зубов. — Ты… правда мне очень нравишься. Нет, не так… Микаса, я тебя… люблю. Микаса хихикает, машет ладонью, будто отбрасывает признание: оно не жжет ее так, как жжет Жана. — Этого недостаточно. — Я все сделаю, чтобы ты меня простила, только скажи, что я должен сделать. — Извинись, как следует. Полотенце падает к ее ногам. — Тебе же только это нужно, да? Дверь захлопывается от сквозняка. Жан не успевает возразить: взгляд продвигается по белеющей в полутьме коже, по груди с набухшими розовыми сосками, по рельефному животу, по дорожке темных волосков на лобке. Слишком красивая на фоне бедной, простой комнаты. Ему не хочется оскорблять Микасу, и правильно будет отвернуться, прикрыть ее: но он не может. И где-то глубоко внутри, на уровне ниже пупка, не хочет. Однако Жан всегда за то, что правильно. Он подлетает к ней, поднимает полотенце и прикрывает, касается пальцами теплого плеча, подхватывает за талию и тянет на себя. — Ты нужна мне вся, я… Ее губы сразу находят его: Жан протестующе мычит в мокрый настойчивый рот, но замолкает, не в силах сопротивляться. Он несмело толкается внутрь языком, касается ее языка, обхватывает его губами и посасывает до тех пор, пока Микаса не начинает сладко дрожать. Так же, как дрожала под ним в домике. И куда испарилась его смелость? Эта сдержанность показная, Микаса чувствует, что он хочет ее, чувствует сквозь брюки, чувствует сквозь губы, сквозь руки, удерживающие полотенце. Жан лукавит. Может ли она любить Эрена, но целовать другого? Как смотреть Эрену в глаза? Но и от Жана отказаться теперь не получится. Жан сказал, что любит… Можно ли верить его словам? Сколько лжи она уже слышала? Достаточно, чтобы понимать, что словам мужчин доверять нет смысла. Жан обхватывает Микасу за горло, но не так, как Эрен — в попытке придушить — а нежно держит при себе и поцелуями проходится по шее. Микаса выворачивается из его рук, толкает в грудь, заставляя рухнуть на кровать. Забирается следом. Впервые в ее постели другой мужчина. Впервые ее целовали чужие губы и трогали чужие руки. Жан тут же хватает ее за бедра, мнет, водит носом вдоль шеи. — Ты прекрасна, знаешь? Как сама богиня. Сердце замирает: его восхищение похоже на молитву. Микаса не привыкла к такому отношению. Если бы пришел Эрен, Микаса бы не узнала, что прекрасна. Что достойна быть богиней. Неужели к ней могут относиться не так, как относится Эрен? Неужели она достойна? Жан закрепляет восхищение поцелуем, жмется крепче: у него твердые бедра, твердые большие руки, которые не выпустят, и Микасе сладко быть в их плену, сладко быть слабой и податливой. Она чувствует его силу и чувствует, как сильно он ее хочет: Жан не стесняется своего желания, толкается ей между ног прямо так, сквозь брюки, дрожит и закатывает глаза. Она ерзает по нему, тянется к ширинке, запускает руку за резинку белья, высвобождая член из тесноты одежды. Жан рвано вздыхает, когда она проводит по нему кончиками пальцев, так, на пробу, спотыкаясь о выступы вен. Дверь внезапно распахивается, петли натужно скрипят, будто недовольные вмешательством. Жан вздрагивает и дергается в сторону, подхватив Микасу. — И долго я тебя должен искать? Жана коробит от хозяйского тона Эрена. Если бы не Микаса, он бы вскочил и вломил ему: так, чтобы под кулаком захрустели кости. Микаса сбрасывает уверенность, как сбросила полотенце: дрожит, обнимает себя. Глаза большие, как у олененка, загнанного в ловушку. — Ты совсем охренел? — шипит Эрен. Пальцы сжимаются в кулаки, ноздри раздуваются и опадают от быстрого поверхностного дыхания. Микасу он совсем не видит, видит лишь Жана, касающегося тела Микасы. Его Микасы. — А не пойти бы тебе отсюда? — говорит Жан. — Вот так, значит, ты поступаешь, Микаса? Микаса краснеет. Дышать становится нечем, стыд просачивается сквозь поры и заполняет комнату. Но стыду не перекрыть обиды. Микаса вспоминает, как Эрен улыбался Хистории, как жадно смотрел на нее. Эрен не остановил ни Конни, ни Жана, был не против ее участия в глупых пьяных играх. Чего он теперь хочет от нее? — Как я поступаю? Покувыркался с Хисторией и пришел ко мне? Не нужно делать одолжений. Вот и иди к ней, катись! Катись к черту! Последнее Микаса выкрикивает, но Эрен все равно не слушает и не слышит: только с ненавистью смотрит на Жана. — Мы тут как бы заняты, закрой за собой дверь, — выпаливает Жан, и Эрен с рыком подрывается к кровати, отталкивает Микасу. Она заваливается на бок, хватается за полотенце, пока Эрен хватает Жана за плечо, занося руку для удара. Жан смотрит ему прямо в глаза, не боится. Пусть бьет. Микаса все равно уже его. — А ну прекратите! — Микаса втискивается между ними, не пугаясь того, что может попасть под горячую руку. Только бы разнять этих двоих… Мысли летят так быстро, что Микаса едва успевает за них зацепиться. Нужно что-то сделать. Ей, конечно, лестно: и Жан и Эрен готовы устроить побоище из-за нее. За нее. За право обладать ею. Но Микаса и сама не знает, кому прямо сейчас хотела бы принадлежать. Ей просто хорошо от восхищения. От того, что ее, наконец, видят. В голову приходит идея. — Если устроите драку, я уйду! — кричит она, сползает с постели и идет к двери. — Подожди, — шепчет Эрен уже гораздо спокойнее, на Жана не обращает никакого внимания. Хватает Микасу за руку: телесный контакт с ним — особенное событие, будто ее кожа находит продолжение в его коже, будто они скрепляются в местах соприкосновения, превращаются в один организм. Его глаза не растеряли пьяных переливов. Пальцы Эрена проходятся по возвышению косточки на запястье, нажимают на ладонь изнутри: Микасе всегда нравилось, когда он так делал. Успокаивало. Наконец, он целует ее: не подхватывает нижнюю губу зубами, до крови, не вдавливает пальцы в ее шею. Поцелуй невинный и нежный, будто он боится разбить или расколоть Микасу… Но Микаса уже очень давно сломана. Эрен может говорить что попало. Ревновать. И злиться. Но отпустить не сможет. Ревность — сердцевина их отношений. Он ведет руками по телу, касаясь полуобнаженной груди. Тянет, наконец, полотенце вниз — Жану не хватило смелости. Микаса еще не придумала, что делать. Эрена отпускать не хочет, хочет, чтобы он и дальше ласкал ее. Но и Жан… Жана Микаса хочет не меньше. Совсем запуталась. Странная мысль посещает ее — зачем выбирать? Микаса тянет Эрена к кровати. Он отрывается от нее, смотрит на Жана из-под нахмуренных бровей. Жан щурится, с отвращением смотрит в ответ, но ничего не успевает сказать: Микаса склоняется к нему, поглаживает по гладкой щеке, целует в уголок губ. Микаса не хочет терять никого из них, боится, что Эрен сейчас же вырвется, уйдет и больше никогда не коснется ее. Боится и того, что Жан возненавидит ее, и тогда не останется совсем никого, только пустая бутылка под кроватью. И Жан, и Эрен ей нравятся, оба нужны. Она любит Эрена до дрожи в коленках, а Жан говорил то, что Микаса мечтала услышать всю свою жизнь, касался так, как она хотела, чтобы ее касались… Она вновь тянется к Эрену за поцелуем, но он отстраняется. Микаса не настаивает, но тянет за собой. — Не уходи, — шепчет она. Эрен молчит в ответ: долго смотрит сначала на Жана, затем на Микасу и срывается. Сминает ее губы мстительным поцелуем, настойчиво проталкивается внутрь языком. Вся нежность выгорела, но Микасе нравится. Руки Жана обхватывают ее, отрывают от Эрена. Он сажает ее к себе на колени, прижимает крепко и приподнимает голову за подбородок. Смахивает большим пальцем влагу, оставленную ртом Эрена, и целует. Микаса не замечает, как они втроем заваливаются на одну постель. Простыни влажные, но ей мерещатся искры, теряющиеся в белых складках: настолько сильное напряжение повисает в воздухе, передается от ее кожи к коже Эрена и Жана. Эрен кусает ее в плечо, хватает руками за грудь, живот, сминает кожу на боку так сильно, что белеют ногти. Будто хочет вывернуть Микасу наизнанку и залезть внутрь; но он и так у нее под кожей, в костях. Эрен не любит уступать и делиться пространством внутри ее тела. Жан что-то сладко шепчет прямо в ушную раковину, и Микаса улыбается, плечо дергается к уху. Даже сквозь дымку опьянения она осознает, что происходит что-то грязное, неправильное, но… какая разница, когда так хорошо? Одеяло стекает на пол и застывает белой лужей. Пальцы Жана касаются ее между бедер: он разворачивает Микасу к себе задом, заставляет встать на четвереньки. Микаса со стоном выгибает спину. Щелкает пряжка, ткань шелестит и съезжает с бедер. Эрен выпутывается из брюк, на постели, как на земле во время боя, остаются вмятины от колен, ступней, рук. Микаса наклоняется к нему, проводит ладонью по животу, а языком — по члену, смотрит снизу вверх. Сквозь штрихи челки видно, как Эрен щурится, приоткрывает один глаз и запрокидывает голову. Шея напрягается, кожа туго натягивается поверх мышечного рельефа. Вены разбухают: Микаса бы облизала каждую, чтобы почувствовать, как его жизнь бьется на кончике ее языка. — Тебе даже не мешает мое присутствие, — Жан усмехается, хватает Микасу за ягодицу и сдвигает ее в сторону, — стоит, как каменный. — Не переживай, не на тебя, — Эрен убирает волосы Микасы от лица и собирает их в горсть. Головка проскальзывает вдоль языка, упирается в горло: Микаса преломляется на уровне чуть ниже лопаток, кашляет, пытается отползти назад, но наталкивается на руки Жана. Бежать некуда. — Может, будешь поменьше заглядываться на меня и займешься делом? Кровать натужно скрипит, простыня взвизгивает. Микаса вся подбирается, жмурится до черно-белых пятен под веками: челюсть быстро устает, губы натирает, из уголка рта выскальзывает слюна и скатывается по подбородку. Но Эрена все устраивает. Он ускоряется, утыкается членом то в щеку, то в горло, не позволяет отдышаться. Гладит Микасу по щекам, трогает кончики ушей, поддерживает за подбородок: Микаса жаждала таких касаний, сколько себя помнила, но совсем забыла — Эрен просто так ее не тронет, нужно, чтобы он очень сильно хотел потрогать. Оказывается, даже присутствие постороннего не помешает ему проявить нежность. Даже если посторонний находится у Микасы между ног. Жан громоздится сверху, принюхивается к сгибу шеи и ведет носом и губами по спине, целует позвонок за позвонком. Жан — не Эрен, и не торопится, толкается пальцами внутрь, растягивает и поглаживает неровные, тесные стенки. Микаса вздрагивает, когда пальцы сменяются языком, нетерпеливо подается бедрами навстречу, притираясь к мокрому, горячему рту. Эрен направляет ее за затылок, входит так глубоко, что носом Микаса упирается в его лобок. Черно-белое мельтешение перекрашивается в сплошной черный: голова кружится, пот стекает по задней части шеи, но Эрен не отпускает даже когда кончает — продолжает медленно, размашисто толкаться между губ, пока не обмякает. Он бывал груб с ней, но не настолько: он будто хочет кому-то что-то доказать. Доказать Жану, кто владеет Микасой по-настоящему. На языке становится горько и солоно, Микаса жмурится, хочет, но не успевает сглотнуть — челюсть вновь прошивает боль, губы дрожат, не смыкаются: семя стекает с уголков рта, по члену, капает и исчезает в простыне. Микаса облизывает губы: от усталости и легкого онемения кажется, что вся нижняя часть лица чужая, приделанная к ее телу, и вот-вот отвалится. Она подтирает остатки слюны тыльной стороной ладони и тут же падает на локти — Жан подталкивает вперед, гладит раскрытой ладонью по пояснице, вынуждая прогнуться сильнее. У Микасы, наконец, получается сконцентрироваться на движении языка: Жан вылизывает ее то снаружи, то скользит внутрь беглым, коротким движением, но насладиться не удается. Эрен тянет ее вперед, разворачивает. Жан недовольно смотрит, его губы, подбородок и нос влажно переливаются. — Что ты мнешься, как девственник, лошадиная морда, — выплевывает Эрен. — Иди в пизду, — бросает Жан и плотно прижимает Микасу к вспотевшей груди. Микаса не ощущает, что ее тело полноценно — ее перебрасывает из рук в руки, дергают в разные стороны, ласкают, мучают, сжимают, ищут в ней удовольствие и расслабление, и ей нравится быть источником наслаждения. Нравится быть полезной. Жан проводит языком по ее шее, огибая проступающие сквозь кожу венки. — Сам иди, — вторит Эрен. Жан усмехается, пристраивается головкой и медленно входит. Они падают на кровать: мешанина из рук, ног, кожи и спутанных волос. Жан начинает быстро двигаться, будто боится, что Микаса выпадет из его рук и исчезнет. Эрен смотрит: на алые отпечатки зубов на плече, на приветливо приподнятые, раскрытые бедра, а еще на то, как член Жана входит и выходит из нее с похабным хлюпаньем, как Микаса раскрывается в такт толчкам, как подгибаются ее пальцы на ногах. По щекам Жана тянутся длинные темные тени, отбрасываемые ресницами, лоб мучительно нахмурен, сквозь прорезь красного рта вырывается шумное, сбитое дыхание. В какой-то момент Микаса запрокидывает голову назад, стонет так громко, что Эрену приходится запечатать ее рот ладонью. — Трахаешься, как девственник, — бросает он. Жан смаргивает пот, усмехается: — Зато смотри, как Микаса стонет на девственнике. Микаса дергается, словно в подтверждении, хрипло стонет Эрену в ладонь: все ее лицо идет трещинами, от бровей до уголков губ, а затем застывает. Эрен хватает ее грудь, сжимает, оттягивает красный, измученный сосок, и Микаса, наконец, замирает и крупно дрожит. Жан приподнимает ее за ягодицы и кончает следом: в полутьме комнаты, на белой простыне плохо видно, куда расплескалось семя, куда капала слюна. Микаса, опустошенная и обессиленная, опускается на твердое тело под собой, соскальзывает, но не падает — надежные руки обнимают её до хруста костей. Жан целует куда придётся, словно благодарит за то, что Микаса позволила ему себя коснуться. Эрен ложится рядом и стягивает Микасу с Жана: она оказывается между ними. В мучительно тесном, но приятном объятии они делятся теплом своих тел. Что делать? В Микасе столько любви — не вмещается. Такую сильную любовь не вынести одному человеку, и Эрен в одиночку не может и не хочет её понять, не способен принять всю силу ее чувств. Он пожирает ее глазами и Микаса чувствует его злость — пустую, напускную, потому что злость ему комфортна и привычна. — Долго ты ещё пялиться будешь? — плюет ему в лицо Жан, приподнимаясь на локтях. Он расслаблен, доволен, ведёт себя, как победитель, когда они все — втроем, — проиграли чему-то грязному и недопустимому. — Повторю, если ты забыл — на твою рожу у меня не встанет. Звенит пряжка ремня, матрас кровати внезапно приподнимается. Микаса выпутывается из рук Жана, хочет коснуться Эрена, ещё раз ощутить его обжигающую ревность, и натыкается на привычную колкость во взгляде. Он так быстро остывает к ней — за секунды. И как ей поддерживать его огонь дольше? Почему в этом мире нельзя любить двоих? Кто выдумал то, что нужно быть верной одному человеку. Кто сказал, что ее чувства — невозможны, если она любит. Может, даже обоих. Она бы с радостью слепила их в одного человека — доброго и чуткого, заботливого, как Жан, но страстного и напористого, как Эрен… Но… конечно, это просто невозможно. Изменить ни одного, ни другого у нее не получится: с Эреном Микаса много, мучительно много пыталась. Они оба останутся такими, какие есть сейчас. Нет смысла надеяться, что Эрен когда-то станет нежнее, или что Жан, наконец, станет наглее и увереннее в себе. Почему тогда не поделить свою любовь поровну? Здесь, на этой постели, у нее получилось… На прощание Эрен даже не целует ее. Дверь захлопывается. Жан облегченно выдыхает и ложится обратно. Его грудь и плечи лоснятся от пота. — Наконец-то свалил. — Не надо, Жан… — говорит Микаса, отмахиваясь от его слов. Каким бы нежным он ни был, Микасе не нужна только нежность. Он хлопает ладонью по влажной простыне, и Микаса, почему-то, чувствует раздражение. Сейчас ей хочется побыть одной. Подумать о том, что случилось, и что она будет дальше делать. — Пожалуйста, уходи, — шепчет она и встаёт. Выдергивает из-под Жана простыню и на прощание не целует. Пока Жан не успел опомниться — уходит, пошатываясь, в сторону душевых.