Часть 10

***

Спустя 3 недели Ранним утром в горах очень холодно... Труп Митьки Калуги в одном нижнем белье с обмоченными кальсонами тихо раскачивался под пятиметровой спортивной конструкцией, как раз между отполированным шестом и веревочной лестницей. А вокруг, молча, стуча зубами от холода, стояли полуголые пацаны и инструкторы в одних штанах и ботинках. Выбежали из своих палаток на утреннюю зарядку, увидели висящего бело-серого Митьку Калугу, да так и застыли вокруг него, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь от ужаса и холода... Только доктор приблизился к трупу Калуги. — Когда это он, как вы думаете? — спросил Вишневецкий. Доктор пощупал мертвую ногу Калуги: — Окоченел уже... Часа четыре тому назад. — Что у него в руке? Доктор с трудом разжал неживые пальцы Калуги, вытащил мятый тетрадный лист в косую линеечку, расправил, прочитал вслух: — «А пошли вы все...» — Запнулся и посмотрел на Вишневецкого. — Читайте дальше, доктор! — неумолимо приказал Вишневецкий. — Всем полезно послушать. Доктор снова заглянул в листок, растерянно произнес: — А дальше читать нечего — тут на всю страницу сплошной мат...

***

Это утро выдалось тяжелым. Не каждый день начинается у меня с висящего трупа. Так еще все бурно обсуждали произошедшее, но не с восторгом, а со страхом. По лагерю пошел слух, что его убили, и подстроили как самовыпил. Но я знала, что это не правда, потому что когда-то была на его месте. Только меня спасли, а его не успели… Мы сидели за завтраком, уплетая как не в себя недоваренную кашу с комочками, и кусочком хлеба. Всяко лучше голода. - Эй - Кот который сидел со мной рядом легонько толкнул меня локтем. - Выглядишь бледной, хорошо себя чувствуешь? Парень явно был обеспокоен моим состоянием в последние дни. По ночам мне не спалось, и я просыпалась в холодном поту с криком. Тем самым будив Костю. - Да. Все нормально. - голова если честно в последнее время очень болит и временами кружится, но мне не хотелось ему об этом говорить. И так очень много проблем в последнее время навалилось на нас.

***

У щитового барака — курилка. Деревянные скамейки вокруг врытой в землю бочки с водой. В воде плавают окурки, мусор... Десяток пацанов сидят обессиленно, покуривают. В том числе и я. Чернявый паренек в наколках фальшиво тренькает на гитаре, а Тяпа теперь уже совсем тоскливо поет: — «...Как умру, похоронят, похоронят меня... И никто-о не уз-на-ает, где могилка моя-а... И никто не узнает, и никто не придет, только ранней весно-ою соловей пропоет...» Кот приделывает к концу десятиметровой альпийской веревки старую кожаную варежку. Вкладывает в нее для тяжести небольшой круглый камень, накрепко привязывает варежку к концу веревки... Все такие выпотрошенные, что и разговаривать нету сил. Мимо проходит Вишневецкий. Услышал заунывного Тяпу, спросил: — Тяпкин! У тебя других песен нету? — А как же, гражданин начальник! — дурашливо восклицает Тяпа. — Для вас? Сделаем-с!!! Тяпа мгновенно вскакивает на скамейку, заламывает руки и, обращаясь к чернявому с гитарой, томно просит: — Маэстро, музычку!.. И, не дожидаясь первого аккорда, грассируя «под Вертинского», очень неплохо поет: — «...и тогда с потухшей елки тихо спрыгнул Ангел желтый и сказал: „Маэстро, бедный, вы устали, вы больны... Говорят, что вы в притонах по ночам поете танго!.. Даже в нашем светлом небе были все удивлены...“ — Откуда это у тебя? — прерывает его Вишневецкйй. — От одной очень жалостливой эвакуированной бляди. Она кобеля себе приведет, а его за дверь, - начал Кот раньше, чем что-либо умел сказать Тяпа - эту пластиночку на патефончик и... понеслась по проселочной!.. - А я под дверью слушаю и запоминаю. Спеть дальше? — Не надо. И в качестве кого же ты у нее жил? — А вроде домашней собачки. То принеси, это... Карточки отоварь... За винцом сбегай — не видишь, мама устала?.. - продолжил Кот. — Так это была твоя мать?.. — А кто ж еще! — Ну а потом? — Вишневецкий с интересом разглядывает Тяпу. — А потом — суп с котом. Ее мусора замели, а меня — под жопу! — За что замели? — За полный букет — от мягкого триппера до твердого шанкера. Она в больничке себе вены перерезала, и... общий привет! — А отец?.. — настороженно спросил Вишневецкий. — Отец?! А что такое отец, гражданин начальник? Уж на что пацаны были уставшими, а и те заржали в голос. — Я — Антон Вячеславович, а не «гражданин начальник». Понял? — Чего ж тут не понять? Не пальцем деланный. Вишневецкий повернулся к Косте. — Кот! Откуда у тебя трос альпийский? — Дядя Паша дал. — И что ты там мостыришь? — «Закидуху», Антон Вячеславович. — У «закидухи» на конце «кошка» должна быть. Якорек такой. — Пока и эта сгодится, — отвечает Костя. — Ну-ну... — И Вишневецкий ушел к штабному домику. Что-то дожевывая на ходу, из столовой вышел крупный парень в окружении трех мелковатых пацанов. — Вова Студер со своими шестерками... — с опаской проговорил один, сидящий у бочки. — И где он себе ксивы закосил на малолетку? — удивился другой паренек. Я лишь напряглась, за этот почти месяц, я испытала к нему много эмоций. От страха до отвращения, и желания убить его. Кот заметил это, и лишь приобнял меня за талию. Тем самым придвинув к себе. — Когда вышак будет корячиться — любые ксивы найдешь. — Пацаны трекали, что ему семнадцать еще в прошлом году было... — Счас опять начнет права качать — «я там чалился, я здесь срок мотал, у меня три ходки в зону! Я весь такой медякованный!..» Подошел Вова Студер со своей компахой. — Закурить! — приказал Вова. Один из сидевших протянул ему пачку «Звездочки». Вова вытащил одну тоненькую папироску, пачку спрятал себе в карман, прикурил от зажигалки, сделанной из винтовочного патрона, — Ты что, Студебеккер?.. Папиросы-то отдай, — заныл пацан. — Какие еще папиросы?! — сказал Вова. — Ты знаешь, с кем говоришь? Ты еще на свет не вылез, а я уже срока мотал, по тюрьмам чалился!.. Да у меня только в зону уже пять ходок было!.. — Четыре, — сказал Маэстро. — Чего-о-о?! — повернулся к нему Вова Студебеккер. — Вчера говорил, что четыре ходки, — спокойно сказал чернявый и тренькнул на гитаре. Кот вместе со мной сделал вид, что его это толковище не касается. Встал со скамейки, отошел шагов на десять, крикнул: — Туман! Возьми веревку, растяни во всю длину!.. Я взялась за конец с варежкой и камнем, отошла еще дальше Кота. Расправила веревку, выровняла... — Хорош! — крикнул мне Костя. — Отпускай!.. Я отпустила веревку и оказалась на большом расстоянии от назревающего скандала. А Костя стал аккуратно сворачивать веревку. Никто не придал этому никакого значения, потому что Вова Студер уже переключил внимание на чернявого с гитарой: — А ты, сука, считал мои ходки?! — Сядь, Студер, отдохни. А то небось замаялся — там чалился, здесь сидел, в зону — пять ходок... Получается — за что бы ты ни взялся, тебя сразу за сраку и на парашу. Надо же, уркаган в законе, и такой невезучий. То ли с талантом у тебя слабовато, то ли — лапша на уши, а? Или ты просто от фронта косишь под малолетку? — усмехнулся чернявый. — Меня сейчас для фронта готовят, подлючий твой рот!.. — А мы все здесь на экскурсии, да? — рассмеялся Маэстро. — Да ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?!! — Кончай напрыгивать, Студер, — сказал ему Костя. — Кто это тебе так хлебало разрисовал? — спросил Студер Костю. — Такая же сволочь, как и ты, — ответил Костя. — Ладненько, я потом тебя с другой стороны распишу, — мирно проговорил Студер. — А пока вот с этим черножопеньким разберусь. И спросил, глядя прямо на чернявого: — Ты — жид или армяшка? — И то и другое, — скорбно покачал головой приятель. — Значит, жид! — Студер нехорошо ухмыльнулся. — Обрезанный? Перетрусившие поначалу пацаны очухались, зашумели: — Кончай, Студер!.. — Чего вяжешься? — Сказали же тебе! Студер оглянулся — нет ли поблизости начальников: — Цыть, сявки обосранные! Жить надоело? А ты, жидяра пархатый, отвечай — обрезанный или нет? — Может посмотришь? — спокойно сказал парень с улыбкой на лице. — Да я щас тебе! — разозлился Студер. — Как же тебе не стыдно? Жид — и не обрезанный. Сейчас мы это поправим!.. Из-за высокого горного ботинка Студер вытащил заточку и приказал чернявому: — Вынимай болтяру! — Погоди, штаны спущу, — покорно сказал Маэстро. — Кончай, Маэстро! Не делай этого! — Что, евреи — не люди?! — зашумели пацаны. Но Студер даже внимания не обратил на их крики. И еще Студер не увидел, как чернявый по кличке Маэстро, делая вид, что расстегивает штаны, достает из-под куртки... велосипедную цепь — страшное оружие налетчиков сорок третьего... — Вынимай, вынимай свою мотовилу, жидяра необрезанная, — ласково говорил Студер. — Сейчас мы вернем тебя в настоящую соломоно-хаимовскую веру... Но в эту секунду раздался мой звонкий голос. — Эй, Студер вонючий! Глянь-ка сюда!.. Костя резко взмахнул своей «закидухой», и тяжелый конец веревки с кожаной варежкой и камнем внутри мгновенно обвился вокруг толстых ног Вовы Студера. Последовал резкий рывок, и Вова Студер с размаху шлепнулся на землю, ударившись головой о край скамейки. Да так и остался лежать неподвижно... Костя подошел, смотал свою «закидуху» в кольца, наклонился на Студером, сказал удивленно: — Живучий, гад... Маэстро тихо сказал Косте: — Напрасно ты встрял... Я бы его и сам уделал. — И показал Коту велосипедную цепь с кожаной петлей для руки. — Выброси. А то за нее еще «вниз» спустят, — сказал Костя. Маэстро почти незаметно утопил велосипедную цепь в бочке с водой и окурками, сказал ошеломленным пацанам: — Чего стоите? Тащите этого барана в санчасть!.. Скажете — упал Вова Студер. Споткнулся и упал. — Видать, торопился куда-то, — соболезнующе вздохнул Тяпа. — И куда спешил?.. До занятий еще полчаса, — добавила я. Пацаны взялись было поднимать Вову, но Костя неожиданно остановил их: — Погодите! Залез в карман куртки Вовы Студера, вытащил оттуда пачку папирос «Звездочка», отдал ее пацану — хозяину этой пачки: — На высоте и так с трудом дышится, а вы, засранцы, еще и курите!.. Ну, чего уставились?! Волоките эту сволочь в медпункт, а то в натуре подохнет... Вову понесли в медпункт. Маэстро тренькнул на гитаре, попросил Тяпу: — Потом напоешь мне еще раз про этого... Ну, как его?.. Про «желтого ангела»? Я, может, мотивчик подберу. Ладно? — Ладно, — сказал Тяпа. — А ты и вправду — еврей? — А черт его знает... На всякий случай числюсь молдаванином.