Часть 5. Тревожный шепот заговорщиков-учителей

— Черт возьми!..   Едва не опрокинув чей-то стаканчик с остатками кофе на донышке, мисс Элинор Прайс — молодая учительница английского языка и литературы у начальных классов — с отчаянием вгляделась в хаос на общем рабочем столе в учительской. Где-то здесь должны были лежать проверенные ею в пятницу сочинения, но, по всей видимости, их погребли под грудой новых бумаг, поурочных планов и каких-то разрозненных листов.  Элинор с раздражением заметила самодельную пепельницу — а точнее, превращенный в неё очередной крафтовый стаканчик из «Уютного уголка», — и закатила глаза.  Вот сколько раз она просила коллег не курить в помещении?.. Видимо, то, что она новичок здесь, позволяет им беспечно игнорировать её замечания. Она небрежно сдвинула в сторону журнал мистера Харриса, заложенный посередине линейкой и несколько ненадежно скрепленных файлов с лекциями мистера Юкимуры, как вдруг... по спине учительницы пробежал холодок. Воздух словно сгустился, став тяжёлым и вязким. В горле запершило, а в ушах что-то внезапно будто лопнуло, как это бывает при скачке атмосферного давления. Элинор несколько раз инстинктивно разинула рот, как рыба, добиваясь улучшения слуха, и вдруг услышала чей-то кашель. Кашель, сухой и надсадный, который в этом кабинете мог издавать только один человек…   — ...Агата? Что случилось?.. Агата, господи! — Элинор резко вскинула голову и увидела, как миссис Пирс, её старшая коллега, побледнела как полотно и беспомощно схватилась за грудь. Сердце мисс Прайс тоже прыгнуло в пятки, сжавшись там в ледяной комок от страха.    — О, боже! Агата, что… Что мне делать? — заломила руки она, не решаясь сделать шаг, чтобы не рухнуть на месте. Затуманенный паникой мозг соображал туго. — Э-э…  позвонить в скорую? Да, надо позвонить!    Её собственный голос звучал для её ушей слишком сдавленно и неестественно высоко. Элинор метнулась к телефону, ударившись бедром о стол и уронив тем самым какую-то особо неустойчивую гору бумаг, которые разлетелись по полу белыми пятнами. Пальцы дрожали так сильно, что она с трудом набирала номер, постоянно оглядываясь на заслуженную пожилую леди, которая, казалось, вот-вот рухнет со стула. — Алло? Алло, это средняя школа Бэйкон-Хиллс, нам срочно нужен!..   Внезапно дверь в учительскую распахнулась, впустив в помещение мисс Валентину Харпер. Учительница химии стояла на пороге, опираясь на косяк и тяжело дыша. Её обычно максимально невыразительное лицо исказилось в судорожной гримасе и покрылось испариной, а волосы выбились из низкого гладкого пучка. Она прерывисто и часто дышала, будто только что пробежала марафон.   — Элинор, подожди, — слабо махнула рукой та, прижимаясь спиной к двери. — Не... не надо скорую, — произнесла Харпер, с трудом выпрямляясь. Её взгляд скользнул по побледневшей, но вроде бы слегка оправившейся Пирс, по застывшей Элинор с телефонной трубкой. — Это... это не поможет. Это прошло. Чувствуете? Все прошло.   И правда, волна дикой паники, сдавившая их сердца секунду назад ледяной рукой, стала отступать. Тяжесть в груди исчезла, в ушах перестало звенеть… и напоминанием о произошедшем остались лишь дрожь в коленках и механический голос диспетчера в трубке, которую Элинор не успела положить на место.  Агата Пирс сделала глубокий вдох, медленно выпрямилась, и её узловатые пальцы разжали мятую ткань блузки. Она нервно поправила сползшие на кончик носа очки и машинально выровняла стопку лежащих перед ней бумаг.    — Что... что это было, Валентина? — прохрипела она, всё ещё не в силах поверить в реальность происходящего. Элинор сглотнула пересохшим горлом и опустилась — хотя будет правильнее сказать, упала, — на ближайший стул.  Ее терзал тот же вопрос.  Харпер обескураженно покачала головой, но её взгляд стал привычно острым — она явно возвращалась к своей обычной бесстрастной маске гениального учёного, которого не волнуют нормальные человеческие чувства. Элинор сумрачно покосилась в ее сторону и с легким, немного постыдным злорадством отметила, что руки химички, все ещё непроизвольно цепляющиеся за дверную ручку, заметно подрагивают после пережитого. — Я не знаю. Массовая паника? В коридорах, насколько я успела заметить, такая же ситуация… Но необъяснимая. Никаких триггеров. Просто... волна. — Валентина Харпернаконец разжала пальцы и нервно провела рукой по лицу. — И, как видите, она закончилась так же внезапно, как и началась.   Элинор покачала головой, восстанавливая сбившееся дыхание. Черт возьми, она в этой школе всего год как, а уже случилось столько!..  Смерть уборщика в спортзале школы и замалчивание этой смерти полицией… как говорили в учительской, мистер Эдвардс умер на рабочем месте от «неопределенных медицинских обстоятельств». Интересно, что это за обстоятельства такие? Элинор не раз болтала с уборщиком, проявляя простую вежливость — ничего более, — но тот никогда не жаловался на здоровье, да и стариком его сложно было назвать… А кардинально поменявшееся поведение королевы школы мисс Мартин и бывшего аутсайдера мисс Рейес? Не то чтобы Элинор близко знала обеих, но по пересудам да сплетням, курсирующим по школе, могла неплохо представить ситуацию. Что уж говорить о недавней чересчур травматичной стычке игроков в лакросс? Чересчур травматичной даже для игры, в которой синяки да переломы являются обычным делом. Элинор подслушала — случайно, конечно же, — разговор своих учениц, которые, ужасаясь и восторгаясь одновременно, живописали буквально-таки звериные рыки из уст кого-то из команды.    И вот теперь это!..    В коридоре тем временем нарастал шум — уже не панический, а скорее растерянный и озадаченный. То и дело из-за неплотно прикрытой двери слышались всхлипы, удивлённые возгласы и голоса других учителей, пытающихся успокоить учеников. Трое женщин молча переглянулись. Пережитое стерло все профессиональные и возрастные барьеры: в их глазах читались одинаковые чувства. Любопытство, остаточный испуг и непонимание.    — Ладно, — миссис Пирс, как самая опытная, пришла в себя первая. Она резко встала из-за стола, переждала явно ожидаемое головокружение и похлопала себя по бедру, будто подгоняя собственное тело, чтобы то поскорее приводило себя в порядок. — Сидеть здесь и трястись бесполезно, дети там тоже напуганы. Элинор, ты иди в левое крыло, помоги с младшими. — Ее командный голос сорвался на хрип, но быстро выровнялся. — Валентина, с вашим видом вы лучше меня успокоите истеричек из старших классов. А я.. я позвоню шерифу Стилински. На всякий случай, хм. Чтобы он был в курсе.   Они кивнули друг другу, собираясь по кусочкам в привычные образы взрослых, которым все по плечу, и разошлись — каждая по своим делам, коих было немало.    — Ребекка, Элис, вы в порядке? — мисс Прайс подошла к двум ученицам, сидящим чуть ли не в обнимку в самом углу коридора. Она уже пообщалась со своими детьми и как могла успокоила ещё парочку десятков попавшихся под руку младшеклассников. — Вам нужно к медсестре? Мисс Энн даст вам успокоительное, в этом нет ничего стыдного.   Элис нервно замотала головой и радостно схватилась за протянутую учительницей руку, рывком вставая и одновременно поднимая свою подругу. Пальчики Ребекки нервно комкали ветровку, повязанную на пояс, а губы подрагивали — ребенок явно был на грани слез. — Точно не надо? — уточнила Элинор. Ребекка определенно выглядела нуждающейся в хорошем глотке горячего успокоительного чая. — Если не хотите к медсестре, мы можем сходить в кабинет мистера Райта и попросить у него травяной настой. — Н-нет, — прошептала Элис, поглядывая на подругу. — Мы... мы просто т-тут посидим. Элинор собиралась настоять, но перед ней как чертик из табакерки выскочил Гарри Уилкс, вечный возмутитель спокойствия из её второго класса. — Мисс Прайс! А нас отпустят домой? Это же форс-мажор! Нам полагается психологическая реабилитация! — он драматично приложил руку ко лбу, и Элинор невольно улыбнулась. — Мистер Уилкс, если у тебя хватает сил на театральные представления, значит, ты в полном порядке. Ученые говорят, что детская психика самая устойчивая. Так что можешь направить энергию на утешение одноклассников, — она потрепала его по волосам, и тот, не сумев увернуться, фыркнул, но тут же с готовностью пристроился рядом с девочками, начиная что-то оживлённо рассказывать.  Ребекка наконец словно очнулась, выдохнула и тихо захихикала. Краски возвращались на её лицо; коридор наполнялся привычным гулом и смехом.    Кризис миновал.   Через пару часов, когда последний ученик покинул здание, а в коридорах повисла звенящая, неестественная тишина, учительская вновь наполнилась людьми — хотя и далеко не всеми. Воздух в не самом большом помещении сгустился и наэлектризовался, став почти осязаемым — количество людей и невысказанных подозрений давали о себе знать. Многие коллеги, особенно те, кто жил в пригороде или кому было попросту страшно оставаться в здании после непонятного происшествия, поспешили разойтись, отговариваясь делами, семейными обязательствами или простым человеческим желанием поскорее оказаться в безопасности четырех собственных стен. Остались лишь те, кого официально попросили задержаться для составления отчетов, самые любопытные и те, кто, подобно Элинор, чувствовал какую-то необъяснимую ответственность — или тревогу, — не позволявшую просто уйти. К напряженной атмосфере добавился привычный коктейль запахов: терпкий аромат кофе, сигарет, потушенных только после третьей, уже почти беспомощной просьбы Элинор, и острый запах усталости и пота. Едва слышно шелестели бумаги, скрипели ручки — коллеги писали отчеты, едва слышно переговариваясь друг с другом и делясь своими впечатлениями о сегодняшнем дне; Элинор молча сидела в кресле и рассеянно смотрела в окно, наблюдая за опускающимся багряным солнцем, окрашивающим верхушки деревьев заповедника в алый. Ее отчет, сухой, краткий и насквозь официальный, лишенный каких-либо эмоциональных подробностей, уже лежал в углу стола.   Первой лед неловкого молчания нарушила Агата Пирс, появившаяся в учительской одной из последних после тягостной беседы с директором. Словно пытаясь согреть озябшие от тревоги руки, она обхватила ладонями свою любимую кружку, сделала огромный, почти отчаянный глоток крепкого, ароматного «Эрл Грея» и с оглушительным стуком поставила её на стол. В комнате повисла звенящая тишина, и все присутствующие, будто по команде, оборвав на полуслове затянувшиеся разговоры, повернулись к ней.    — Итак, официальная версия от дирекции, — её голос, хриплый от усталости, разрезал тишину, — «спонтанная массовая паническая атака неясной этиологии». Скорая осмотрела тридцать два человека, пятерых забрали на обследование. Остальных отправили по домам с рекомендацией… наблюдать за состоянием. — Она сняла очки, и её пальцы принялись устало разминать переносицу. — Мистер Стилински был здесь час назад. Записал показания, пообщался с сыном. Хм… Выглядел откровенно озадаченным.   Элинор отвела взгляд от окна, за которым на город медленно опускались сумерки. Она пропустила визит шерифа — в это время они с Маркусом отпаивали перепуганных детей чаем, щедро сдобренным успокоительным.    — Озадаченным? — скептически вскинула брови Харпер, не отрываясь от разложенных перед ней бумаг, испещрённых графиками и формулами, которые мало походили на стандартный отчёт. — Скорее, будто призрака встретил. И его сын тоже. Они явно что-то поняли… Что-то, выходящее за рамки этой нелепой официальной версии.    Элинор машинально кивнула. Она и сама не верила в эти казённые, насквозь пропитанные бюрократией формулировки — такие же пустые и ничего не объясняющие, как и те, что появились в газетах и ответах после смерти мистера Эдвардса.  В углу комнаты, зарывшись в тень, тихо перешёптывались мисс Дэвис, учительница музыки, и мистер Саммерс, преподаватель физкультуры.    — …а Эмили из моего хора сказала, что перед всем этим безумием видела, как Стайлз Стилински нёсся по коридору с диким видом, — вдруг слишком громко обронила Дэвис, и неловко сжалась, поймав на себе все взгляды. — Э-э… А за ним Лейхи и Уиттмор почти что под руки волокли Скотта МакКола. Он, видимо, тоже попал под это… воздействие? — она беспомощно повела плечами. — По словам Эмили, выглядел ужасно.    — Может, с него и началась вся эта «эпидемия»? — хмыкнул Саммерс, скептически скрестив руки на могучей груди. — И чего его друзья в медпункт не отвели? Там бы хоть определили, что за напасть.    — Да какая может быть эпидемия с массовой панической атакой? — не выдержала и вклинилась в беседу Элинор. — Ладно, была бы хоть какая-то видимая причина! Триггер, или как это по-научному… То, что творилось сегодня… это просто абсурд, такого не может быть! Даже с моими скромными познаниями в медицине это очевидно! Не так ли, Валентина? — обратилась она к коллеге, закопавшейся в бумаги по уши.   Та явно нехотя подняла голову и недовольно поджала губы, аккуратно зажав пальцем нужную страницу.   — Массовые панические атаки, или, если говорить правильнее, коллективная истерия, — явление известное, — произнесла она, дернув плечом. — Это не диагноз каждому, а реакция группы на воспринимаемую угрозу.    — Насколько я понимаю, вся соль в том, что для этой «коллективной истерии» всё же должна быть причина, — задумчиво протянула Агата, машинально снимая очки и протирая их краешком блузки, уже и так достаточно измявшейся за сегодняшний трудный день.    — Верно, — кивнула Харпер, и в её голосе прозвучали нотки лектора, объясняющего урок нерадивому ученику. — В этом мире ничего не происходит без причины, миссис Пирс. Даже если мы её не видим или не понимаем, это не значит, что её нет.    Агата промычала что-то неопределённо-согласное, но исподтишка закатила глаза на эту очередную «умную» ремарку их штатного гения. Валентина, которой ещё недавно пророчили блестящую научную карьеру в гигантской фармакологической корпорации, порой действительно с трудом вписывалась в реалии обычной средней школы такого же среднестатистического городка в американском захолустье. Впрочем, по учительской ходили слухи, что её назначение в школу Бэйкон-Хиллс было не выбором, а изгнанием — якобы блестящий, но абсолютно негибкий учёный проиграла в подковёрных войнах большой фармы. Её не уволили — это было бы слишком скандально, — но «предложили» временную позицию вдали от стратегических проектов, что, конечно же, до сих пор отзывалось в ней недовольством и с трудом скрываемым пренебрежением к происходящему.    Элинор все прекрасно понимала, но все равно, закашлявшись, скрыла непрошеную улыбку и переглянулась с Маркусом, в глазах которого тоже мелькнула весёлая искорка.    Психолог редко вступал в споры; даже на педсоветах он больше отмалчивался, что-то постоянно строча в своем потрепанном кожаном блокноте. Коллеги иногда пытались подглядеть, что же он так сосредоточенно выводит там, следуя стереотипам и подозревая, что он составляет на них психологические портреты, но тщетно. Лишь Элинор доподлинно знала, что блокнот служил Маркусу холстом, где в минуты скуки или раздумий рождались безыскусные карикатуры и зарисовки.  Вот и сейчас тот, усмехнувшись, снова опустил взгляд, принявшись что-то старательно чиркать.   — Насколько я помню, это не первый раз, когда в школе происходит нечто необъяснимое, — снова нарушила тишину Агата, словно размышляя вслух, и прихлебнула свой наверняка уже остывший чай. Мистер Райт, заметив это, отвлекся от своей записной книжки, молча поднялся и включил маленький электрочайник, одиноко стоявший в углу.    — Началось это только в последние годы. Раньше, вы уж поверьте мне на слово, был порядок. Я знаю, о чём говорю, — не без гордости добавила пожилая леди, благодарно кивнув джентельменскому поступку коллеги, — я ведь здесь уже почти двадцать шесть лет. Видела всякое. Нескончаемые драки на переменах, попытки мальчишек сбежать в заповедник через сломанное окно женского туалета… Подрыв этих самых туалетов — мы потом ходили и всей школой «благоухали». В один год у нас прорвало трубу в кабинете физики — затопило пол-этажа, пришлось отменять занятия. Другой раз зимой котельная встала, все сидели в классах в пальто, дрожали, пока её чинили. Обычные школьные будни, знаете ли! Но то, что творится сейчас… Помните тот автобус? — её взгляд, острый и пронзительный, скользнул по каждому из коллег, заставляя невольно заерзать, как набедокуривших учеников. Элинор вздрогнула — она сама лишь недавно вспоминала тот случай, и вот Агата заговорила о нём, словно прочитав её мысли. — Развороченный, будто консервная банка, которую кто-то разгрыз, металл. Разбитые к чертям собачьим стекла, кровь, выдернутые с корнем сиденья… А водитель? Бедняга Джексон… Я с покойным мужем, царствие ему небесное, исходила все окрестные леса. Я прекрасно знаю, какие раны оставляют когти медведя. Или, прости господи, пумы. Той самой пумы, что потом, якобы, застрелил мистер Арджент прямо на нашей парковке… — Она многозначительно подняла бровь, дав словам повиснуть в воздухе. — Что, согласитесь, тоже более чем тёмная история.   — А та ночь, когда погиб мистер Эдвардс? — подхватила нить разговора Элинор, но, встретив лишь недоумевающие взгляды коллег, поспешила уточнить: — Генри Эдвардс, наш уборщик. Помните его? В воздухе повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь монотонным тиканьем часов на стене.   — Та ночь, когда были испорчены весьма дорогостоящие реагенты из моей лаборатории, — с холодным неудовольствием ввернула Валентина. — Нам с мистером Харрисом пришлось восполнять недостачу из собственных средств. И, судя по списку пропавшего, — добавила она с уверенностью профессионала, — злоумышленники изготавливали кустарные зажигательные смеси. Коктейли Молотова.   Элинор едва сдержала вздох раздражения, с силой сжав пальцы на ручке своего кресла. Погиб человек, а эта женщина печется о каких-то химикатах!   — Это, конечно, возмутительно, — перебила её Агата Пирс, поправляя сползшие на кончик носа очки. Её голос, хрипловатый от многолетней работы в пыльных классах, звучал устало. — Но, Валентина, не в реагентах дело. Подозрительные происшествия последних лет… Каждое из них заканчивается то погромом в школе, то всеобщей эвакуацией, то вызовом наряда полиции. Но неужели вы не замечаете перемен в самих детях? В тех самых, что мы уже упомянули? — Она обвела взглядом присутствующих, и её глаза на мгновение задержались на портрете основателя школы, висевшем на стене. — Они словно магнитом притягивают к себе беду. Или… — она запнулась, на секунду засомневавшись, но всё же выдохнула: — или сами являются её источником.   Она отхлебнула чаю, давая словам улечься в сознании коллег.   — Лидия Мартин… Вы хоть раз слышали, как она рассуждает на узкие темы? Её познания в мифологии и истории оккультизма простираются далеко за горизонты школьной программы. Недавно она написала эссе по бестиарию средневековой Европы — уровень выпускника Оксфорда, ей-богу!   — Стилински на прошлой неделе интересовался токсикологией солей вольфрама, — вставила, не поднимая глаз от бумаг, Валентина Харпер. — Сказал, для доклада. А мистер Лейхи и вовсе меня поразил: на лабораторной в прошлом месяце он с первого раза идентифицировал достаточно редкий органический яд. На мой вопрос ответил, что на дядиной ферме обонял похожие ароматы. — Уголки её губ дрогнули в скептической усмешке. — Вот только дядя его держит молочное стадо, а не секретную химическую лабораторию.   — И этот «несчастный случай» в бассейне, — внезапно оживилась мисс Дэвис, смахнула крошки с протокола и отложила в сторону недоеденный круассан. Её движения были порывистыми, словно она боялась, что мысль ускользнёт. — У меня кузен в полиции работает, так он рассказывал... — Она понизила голос до конспиративного шёпота, и учителя невольно наклонились к центру стола, образуя подобие заговорщического кружка. — Воду там потом анализировали. Нашли следы какого-то неизвестного соединения! А у тех двоих, которых вытащили без сознания — симптомы напоминали паралич, вызванный сильнейшим нейротоксином. А знаете, кто оказался жертвой? Стилински-младший! А полицию вызвал МакКол. И самое интересное — об этом происшествии потом ни строчки в городских новостях!    Она умолкла и торжествующе запихнула в рот остатки круассана. Учителя молча, но согласно покивали, и в тишине, воцарившейся в очередной раз, стало слышно, как по трубам журчит вода и как в стекло мерно, словно отсчитывая чье-то время, бьется ветка клена.  Агата Пирс тяжело вздохнула.   — Помните, лет пять назад, если ученик пропускал больше трёх уроков, его ждал серьёзный разговор? — Элинор посмотрела на ударившуюся в ностальгию пожилую леди с интересом — в те годы молодая учительница ещё не работала в школе. — А теперь… Теперь у нас сформировался свой «особый контингент». Они исчезают на неделю, а возвращаются будто ни в чём не бывало. И что характерно — одни и те же лица. МакКол, Стилински, Лейхи, Мартин, а теперь и Арджент, и Рейес с Бойдом к ним присоединились. Шериф либо не ведает, либо покрывает прогулы сына, а миссис МакКол штампует им справки о «плохом самочувствии», словно на конвейере. Вот где настоящая эпидемия!    — Если уж речь зашла о МакКоле... — неожиданно вступил в разговор мистер Саммерс. До этого он молча сидел, раскачиваясь на стуле, и лишь скептически хмурил свои густые брови. Сидевшая рядом с ним Дэвис раздражённо толкнула его в плечо, и физрук грузно опустил скрипящий стул на все четыре ножки. — Эй, Аврора! — погрозил он ей пальцем, но беззлобно. — Вот вы никогда не задумывались, каким таким чудом пацан избавился от астмы? Это, насколько мне известно, не насморк. Хроническое заболевание. А он не просто выздоровел — он стал капитаном команды по лакроссу! — Физрук с силой ткнул пальцем в стол, заставив вздрогнуть чашку мисс Дэвис. — Я его на тренировках вижу. МакКол бегает так, будто у него в груди не лёгкие, а пара реактивных двигателей! Ни одышки, ни хрипов. Ни разу не видел, чтобы он воспользовался своим ингалятором. Спрашиваю — говорит, «перерос». Вы в такое верите?   — А тренер Финсток? — впечатлительно ахнула мисс Дэвис, цепляясь за край стола. — Он ведь всё это видит! Но реагирует так, словно для него в этом нет абсолютно ничего удивительного. Хвалит их результаты, хлопает по плечу... Может, он в курсе чего-то, чего не знаем мы?   — Не думаю, что Бобби что-то знает, — негромко ответил ей Саммерс, снова начиная раскачиваться на стуле. Элинор прислушалась. Тренер Финсток произвел на неё неизгладимое впечатление, сначала напугав, а после став слегка раздражать своими яркими и иногда неуместными реакциями, так что она не отказалась бы узнать о нём побольше. — Просто… такой уж он человек. После смерти его брата… Бобби искал хоть какой-то смысл. Читал всё подряд — мифологию, криптозоологию, теории заговора. И, видимо, всё-таки что-то нашел. Или… ему кажется, что он нашёл. Но если это позволило ему жить дальше…    В этот момент Маркус оторвался от своего блокнота. Элинор моментально переключила внимание — монолог Саммерса звучал всё тише и уже был обращен исключительно к зачарованно слушавшей его Авроре.  Мысли Райта были Элинор более интересны, несмотря на все ее любопытство касательно странностей Финстока. Психолог всегда говорил по существу, четко и понятно даже для несведущих, хотя Валентина Харпер, как Элинор не раз замечала, очевидно не считала психологию наукой, заслуживающей доверия, или наукой в принципе. Маркус постучал шариковой ручкой по столу, привлекая всеобщее внимание, и медленно обвел взглядом собравшихся в тесный, почти заговорщицкий кружок учителей.   — Прошу прощения… Вы все говорите о разрозненных фактах, но, к сожалению, не видите общей картины, которую они формируют, — начал он, и с тихим безапелляционным хлопком закрыл свою записную книжку. — Эта группа… она изначально странная. В обычной школьной иерархии эти детишки никогда бы не пересеклись: короли школы Лидия и Джексон, бывший астматик, ныне звезда лакросса Скотт и его друг эксцентричный гик Стайлз, новенькая Эллисон, диковатая одиночка Малия. То, что связывает их — не дружба в обыденном понимании. Это нечто более глубокое и, я бы сказал, мрачное. Такая связь возникает у людей, переживших совместно нечто чрезвычайное или… нечто чрезвычайно опасное.   Он откинулся на спинку стула, и его взгляд снова скользнул по лицам коллег, будто фиксируя их реакции.   — После того как Лидия пропала и её нашли в лесу, я вызвал её на беседу. Говорил о стрессе, о переживании травматичного опыта. — Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невесомой усмешке. — И знаете, что поразительно? Её ответы были безупречно выверены и уклончивы. Как будто передо мной сидел не испуганная девочка, а человек, прошедший спецподготовку по противодействию допросу! И это касается не только её. Вся их группа, когда дело касается подробностей, выдаёт один и тот же набор фраз. «Не было», «не видел», «не знаю», «не привлекался» …    Элинор нисколько не удивилась эмоциональному выступлению коллеги — она знала, что Маркус искренне заботится о учениках, стараясь помочь им справиться с внутренними бурями. Но её поразило, с какой точностью он сложил разрозненные пазлы в единую картину, тогда как она сама, как и остальные, заметила лишь самые кричащие несоответствия.    — Они никогда не расслабляются полностью, — продолжил психолог. Его активная жестикуляция внезапно отправила ручку на пол с тихим щелчком. Он даже не взглянул на неё, лишь кивнул в ответ на робкое движение мисс Дэвис, протянувшей ему запасную. — Их взгляд… он постоянно сканирует пространство. Отмечает входы, выходы, оценивает угрозы. Это не паранойя, это, если хотите, привычка.   — Не смешите меня, — голос Валентины Харпер прозвучал резко. Она подняла голову и даже развернулась всем телом, чтобы одарить Маркуса критическим взглядом. — Вы не можете серьёзно утверждать, что эти дети ведут себя как ветераны боевых действий! Это уже откровенная паника, а не профессиональный анализ. В конце концов, это самые обычные подростки со свойственной им драматизацией…    Её слова повисли в воздухе, и в этот самый момент зашипел и с щелчком выключился электрочайник, будто поставив точку в споре. Возникла короткая, напряжённая пауза. Маркус, не говоря ни слова, поднялся, молча долил кипятка в чашку Агате, погружённой в свои мысли, и так же молча вернулся на место. Он вытянул ноги, сложил руки на груди и прищурился, словно рассматривая Валентину сквозь призму невидимых, но веских аргументов. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь увлеченным хмыканьем Саммерса и тиканьем часов.   — Я не утверждаю ничего категорично, — наконец тихо, но очень чётко произнёс Райт. —  Я лишь констатирую то, что наблюдаю. Их реакция на внезапный громкий звук. Они не вздрагивают, а замирают. И в их глазах — не испуг, а молниеносная оценка обстановки, поиск источника опасности. Это классическая реакция для людей, привыкших к реальной, а не вымышленной угрозе. Для «обычных подростков», — он мягко повторил её слова, — подобное поведение, согласитесь, нонсенс.   Элинор судорожно выдохнула, лишь сейчас осознав, что всё это время буквально задержала дыхание. Казалось, они пересекли какую-то невидимую грань: обсуждение из сферы безобидных сплетен о самых одиозных родителях или о ставках на наиболее ожидаемую школьную парочку года перешло во что-то тревожное и абсолютно незнакомое.    — И самое главное, — Маркус сделал короткую паузу, отлавливая соскользнувший с его колен блокнот, — вы никогда не обращали внимание на то, как они общаются между собой? Без единого слова. Один взгляд, брошенный через весь коридор, едва уловимый жест плечом… и мгновенное, стопроцентное понимание. Такая невербальная связь, почти телепатическая, рождается только там, где словом пользоваться было смертельно опасно или на него просто не было времени.   — Знаете, а ведь это правда… — задумчиво, словно сама себе, проговорила Агата, отпивая глоток чая, от которого в воздухе повис терпкий аромат бергамота. — Я не помню, с кем именно я это обсуждала, но готова поклясться: они каким-то непостижимым образом умудряются координироваться, даже находясь в разных концах школы!    — Это уже попахивает ненаучной фантастикой, — с недоверием фыркнула Валентина, даже откладывая в сторону свои бумаги. — Физиологически невозможно. Даже с, мягко говоря, «картонными» стенами школы, человеческий слух не обладает такими ресурсами!   Агата лишь многозначительно пожала плечами, не вступая в прямой спор, но и не отказываясь от своих слов. Элинор так и не поняла, убедил ли её скептицизм коллеги или пожилая учительница предпочла остаться при своём мнении.    Маркус откинулся на спинку стула, и его усталый, проницательный взгляд медленно обвёл собравшихся — замерших, погружённых каждый в свои невесёлые размышления.   — Я не утверждаю, что знаю, что именно с ними произошло. Но я с абсолютной уверенностью могу сказать: эти дети не просто пережили какой-то стресс. Они прошли через нечто, что навсегда изменило их восприятие мира и сплотило в единый организм, живущий по своим законам выживания. И наша задача — не осуждать их за эту странную сплочённость, а попытаться понять её причину.   В комнате снова воцарилась тишина, на этот раз ещё более тягостная. Учителя переглядывались, и в их глазах читалось одно: они осознали, что стали свидетелями чего-то большого, чего-то выходящего за рамки их понимания, но не имели ни малейшего представления, что с этим делать.    — Так как же нам поступить? — наконец спросила Элинор, поочередно вглядевшись в лица коллег. — Составлять отчёт о «подозрительной активности» и явно незаконной деятельности учащихся? Звонить шерифу? Или... — она запнулась и протерла внезапно вспотевшие ладони о ткань своих брюк, — или мы должны сделать вид, что ничего не заметили?   Валентина Харпер фыркнула и резко поднялась со стула, словно разрывая тот самообразовавшийся доверительный кружок учителей. Она прижала к груди папку с бумагами, словно это был щит от происходящего.   — Все это просто смешно, — отрезала она с апломбом. Каблуки отчётливо цокнули по потертому деревянному полу, когда она сделала шаг к выходу. — Если мы подозреваем, что ученики вовлечены в нечто противозаконное, наш долг — составить официальный рапорт директору и потребовать внутреннего расследования. Мы педагоги, в конце концов! Мы несём за них ответственность! — Валентина резким жестом указала в сторону Агаты, будто ища поддержки в её авторитете. Но пожилая учительница молчала, уставившись в потёртую столешницу. Её пальцы медленно, почти сомнамбулически протирали краем блузки стеклышки очков.   — Мне… мне тоже так кажется.   Голос мисс Дэвис всегда звучал тихо и смущённо, но сейчас и вовсе напоминал испуганный писк мыши. Элинор заметила, как Саммерс ободряюще похлопал коллегу по спине, и та, сдавленно прокашлявшись, повторила: — Я думаю, что Валентина права… Мы должны сообщить директору и… наверное, школьному совету… Пусть они разбираются! Если мы промолчим сейчас, а потом что-то случится с детьми, разве это не будет нашей виной? С нас же спросится!..   Элинор с раздражением отвернулась, переложив ногу на ногу.  Как она и предполагала, мисс Дэвис и мистер Саммерс остались здесь не из-за обеспокоенности, а из банального любопытства. Их позиция была детской и трусливой: «пусть взрослые разберутся». Она поймала на лице Маркуса то же самое разочарование. Психолог отложил блокнот и бросил на тут же съёжившуюся Аврору тяжёлый взгляд.   — Это будет губительно для детей, как вы не понимаете? — устало поинтересовался он. — Они и так нам не доверяют. А вы предлагаете запустить бюрократическую машину, который только сильнее загонит их в угол… вынудит их защищаться! Прежде чем что-либо предпринимать, нужно установить контакт. Индивидуально. Не допрашивать, а предлагать помощь.   Элинор молча кивнула.  Её взгляд скользнул по недовольному лицу Валентины, которая нервно расхаживала по кабинету, не встретив должной поддержки, и остановился на темном провале окна. Сумерки окутывали двор, размывая очертания, но спустя несколько мгновений в большом, невнятном коричневом пятне она узнала видавший виды джип. Неуклюже припаркованный в школьном дворе, он, казалось, снова оказался в незавидном положении, подставив своего хозяина. Машина Стайлза — она узнала джип — была местной достопримечательностью, настолько часто капризничала и отказывалась ехать. Даже Элинор, не так давно переехавшая в город, уже успела привыкнуть к характерному зрелищу — подросток, чуть ли не по пояс закопавшийся в железные внутренности своего автомобиля и его маячащие поблизости друзья. Два раза он даже соглашался, чтобы Элинор его подвезла…  В ее памяти всплыло лицо мальчика — испачканное в масле и пыли, но насквозь пронизанное самой искренней, живой любознательностью. Его глаза, широко распахнутые, одновременно светились смущением от её предложения и неподдельным, жадным интересом ко всему на свете. А стремительный поток болтовни уже в чужой машине, который едва не смыл не ожидавшую такого напора Элинор? Он сыпал вопросами — не школьными, а странными, интересными, заставляющими задуматься о вещах, которые она давно отложила в самый дальний угол памяти. Он говорил о звёздах и квантовой физике с тем же пылом, что и о последней видеоигре, и в этом не было ни капли наигранности — лишь чистая, ненасытная жажда понять, как устроен этот мир. Элинор была искренне, на все сто процентов уверена, что этот мальчик, как и все остальные из его странной компании, не был преступником, хулиганом или каким-то отбросом общества.  Нет, точно нет.  Скорее, они напоминали юных воинов, застрявших на передовой какой-то невидимой, непонятной для непосвященных войны.    — Можно поговорить с Мелиссой МакКол, — проговорила Элинор, всё ещё глядя в окно. — Или с шерифом. Но не как с представителем закона, а как… как с отцом. Они же и родители, и часть системы. Если обратиться к ним с искренней тревогой за детей, а не с формальным доносом, возможно, они станут мостом…   — Мост… — вдруг медленно, в раздумье проговорила Агата, и мисс Прайс, умолкнув на полуслове, так быстро обернулась к пожилой леди, что у нее что-то хрустнуло в шее. Даже Валентина замерла, не успев протоптать дорожку на полу. — Но мост — это то, что строят с двух берегов. А мы пока даже не понимаем, что за река перед нами и есть ли на том берегу кто-то, кто хочет пойти к нам навстречу.  Она надела очки обратно, словно возвращая себе более четкий взгляд на мир.  — Валентина права, наша профессиональная обязанность — действовать. Но Маркус и Элинор правы кое в чем другом: наше первое действие не должно быть похоже на объявление войны.    Агата помолчала, давая смыслу своих слов просочиться в самое сердце каждого. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти материнской улыбке.   — Я знаю Джона Стилински с тех пор, как он сам был мальчишкой. Он не дурак и не слепец. И если он до сих пор не поднял на ноги весь департамент по поводу собственного сына, значит, у него есть веские причины. Возможно, наши юные «заговорщики» уже под его присмотром… или под чьим-то ещё. Так что, — Агата поднялась со стула неспешно, оберегая свои хрупкие кости, и звонко хлопнулав ладоши, — вот что я предлагаю. Никаких официальных рапортов — пока. Мы делаем то, что умеем лучше всего: наблюдаем и слушаем. Присматриваем за теми, кто ближе всего к нам, Маркус, Элинор… Валентина. Делимся наблюдениями и находками только здесь, и только с присутствующими сегодня. И если мы увидим, что ситуация выходит из-под контроля, что детям грозит реальная, сиюминутная опасность — вот тогда мы идём к Джону. Не с доносом, не с жалобой, а с просьбой о помощи — что и будет правдой, потому что мы не сдаем их, не подводим. А просим их спасти. Все согласны?     В комнате повисла густая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на стене. Даже Валентина замерла, и на её обычно непроницаемом лице отражалась сложная внутренняя работа, а в глазах читалось не столько согласие, сколько вынужденное признание в том, что предложенный план — единственный разумный компромисс между долгом и человечностью.   Элинор непроизвольно встретилась взглядом с Маркусом. Они молча улыбнулись друг другу — будто двое людей, говорящие на одном языке в чужой стране, — и синхронно, как по команде, произнесли: — Мы согласны, миссис Пирс.   — Это действительно наилучший вариант… и очень, очень мудрое решение, — тихо, но твёрдо подтвердил Райт, бросая на Валентину взгляд, в котором читался и вызов, и надежда на перемирие.    Валентина резко, со свистом втянула воздух, словно пытаясь вдохнуть в себя решимость, а затем с силой выдохнула, отпуская последние сомнения. Она замерла на мгновение, разглядывая папку в своих руках с таким видом, будто видела её впервые, а затем двумя решительными шагами преодолела расстояние до мусорной корзины. Пальцы её разжались, и стопка бумаг с глухим шлепком приземлились в корзину, едва не опрокинув эту заполненную доверха, и оттого неустойчивую конструкцию.  Элинор с одобрительным удивлением приподняла брови, краем глаза отмечая смущённо-недовольные лица мисс Дэвис и мистера Саммерса. Они явно оставались при своём мнении, но против воли большинства — и, что важнее, против неоспоримого авторитета Агаты Пирс — идти не посмели.   — Ладно, — проговорила Валентина, и её пальцы, внезапно оказавшиеся свободными, нервно сплелись, а затем расплелись в тщетной попытке найти себе применение.  Это не было капитуляцией — это был жест напряжённого, нежеланного доверия, дань уважения к коллективному разуму против её собственного, железного порядка. — Ладно, — повторила она твёрже, отводя взгляд и проводя ладонью по безупречной глади волос. — Но если хоть кто-то из детей — не только из этой компании — пострадает из-за… из-за нашей… чрезмерной деликатности, я первая пойду к директору с рапортом. И мне будет всё равно, что вы все обо мне подумаете.   Элинор лишь молча пожала плечами, на которые внезапно обрушилась вся усталость этого дня, ощущающаяся двумя многотонными бетонными блоками. Маркус смачно захлопнул блокнот, будто возвещая об окончании рабочего дня, и, кряхтя, полез под стол за упавшей ранее в пылу дискуссии ручкой. Мистер Саммерс с театрально-тяжёлым вздохом поднялся, чтобы по-джентльменски помочь мисс Дэвис надеть пальто. Валентина, не прощаясь, уже накидывала на плечи элегантный плащ и выходила за дверь, её торопливые, отчётливые шаги цокали по коридору, споря с эхом. Агата, оставшаяся стоять на месте, запоздало и чуть растерянно кивнула ей вслед. Самая опытная — а по сути, самая уставшая — учительница школы выглядела так, будто этот день длился для нее бесконечно.   И всё же, несмотря на разногласия, несмотря на все на сомнения и страх, они заключили молчаливое соглашение. Это был не pactum pacis — договор о мире, а pactum vigilantis — договор бдительных. Хрупкий союз, скреплённый если не доверием друг к другу, то общей тревогой за тех, кого они обязались защищать. Они стали тихими стражами у порога чужой тайны, и только время могло показать, хватит ли им мудрости не поддаться панике, а детям — сил не сгореть в пламени той невидимой войны, что бушевала в тени школьных коридоров, пропахших насквозь ароматом тревоги и мела.