Детство | первое проявление

Внешность : тг https://t.me/lifedinkahed/44 Десять лет. Для клана Кинисаки это был возраст, когда детские черты начинали уступать место осознанности, а в тренировки с деревянным мечом включались первые, самые базовые упражнения с контролем проклятой энергии. Мокото расцветала, как камелия в саду поместья, становясь для семьи тихим, добрым солнцем. Её улыбка могла растопить лёд нахмуренности отца после тяжёлого дня, а её искренний интерес к делам младших сестёр и братьев делал её для них центром маленькой вселенной. Но с взрослением приходило и понимание. Понимание вещей, которые её юная, чётко настроенная на справедливость душа, отказывалась принимать. Особенно она не любила дни больших собраний, когда в поместье приезжали важные, надменные гости из других кланов или магического общества. Сквозь щель в раздвижной двери она наблюдала, как её отец, Санаки, с каменным лицом выслушивал их претензии, спорил о распределении ресурсов, о территориях, о политике. Она слышала скрытые угрозы в вежливых речах, видела холодный расчёт в глазах. Злость, эгоизм, готовность идти по головам — всё это, словно ядовитый туман, наполняло зал для переговоров. В такие моменты её маленькое сердце сжималось. Она твёрдо, по-детски бескомпромиссно, решила: такие люди — её враги. Дружить с ними она не будет. Никогда. Она оставалась послушной и прилежной ученицей. Её дни были наполены уроками фехтования, каллиграфии, истории, этикета. Но внутри, подобно подспудному течению реки, зрело тихое, упрямое неприятие любых рамок и запретов. Она не нарушала их — дисциплина была впитана с молоком матери — но каждый «нельзя» или «так не положено» отзывался в ней мелким бунтом. Почему нельзя пойти в обычную школу? Почему нельзя самой выбрать книгу для вечернего чтения, а не ту, что назначил наставник? Она молча глотала эти «почему», и они откладывались где-то глубоко, формируя ту самую сталь, что позже заставит её выбрать путь независимого мага. Одним из её убежищ, как всегда, были прогулки с дедушкой. Бывший маг, он был единственным, кто говорил с ней не как с будущим инструментом клана, а как с живым, мыслящим существом. Они шли по тропинке сада камней, и дедушка рассказывал не о техниках, а о природе энергии, о её течении, подобном воде или ветру. — Смотри, Моко, — говорил он, указывая на крошечный водопад, падающий в пруд. — Сила не в том, чтобы быть подобной камню, который ему противостоит. Сила — в умении течь, как эта вода. Огибать препятствие, но со временем точить его, менять его форму. В этот момент с цветущей азалии, раскачиваясь на невидимом ветру, сорвалась огромная, бархатисто-чёрная бабочка с яркими синими пятнами на крыльях. Грациозным, зигзагообразным полётом она направилась прямиком к Мокото. И всё «солнце», вся сосредоточенность мгновенно испарились. Девочка замерла, её фиолетовые глаза округлились от ужаса. Она обожала животных — того самого кота, что теперь жил в сарае, птичек, даже ужей в пруду. Но насекомые… Особенно бабочки с их непостижимой, призрачной красотой и пауки с их многоножьей стремительностью — вселяли в неё первобытный, неконтролируемый страх. Как и глубина, она так и не научилась плавать, и темнота воды под лодкой казалась ей бездонной пастью, и… мамин рамен. Она обожала свою мать, но её фирменный рамен с каким-то особым, слишком пряным бульоном был для Мокото испытанием на прочность любви. Она бы съела что угодно, лишь бы не это. Бабочка, словно почувствовав её панику, настойчиво направилась к самому лицу девочки, собираясь присесть на кончик её носа. — А-а-а! — вырвалось у Мокото негромкий, панический взвизг. Вместо того чтобы отмахнуться, она инстинктивно рванулась назад. И тут произошло нечто. Красные отметины на её ногах и спине, обычно просто бледный узор, на миг слабо, но заметно вспыхнули алым светом. Воздух вокруг неё затрепетал, запахло озоном, как перед грозой. Она не исчезла, но её фигура на долю секунды смазалась, будто пытаясь «соскользнуть» в сторону, туда, где тень от сосны падала на землю. Это был чистый, неосознанный инстинкт — реакция на угрозу, попытка применить свою врождённую технику к телепортации, чтобы сбежать. Дедушка мягко, но быстро махнул рукой, отгоняя насекомое. Бабочка, спугнутая внезапной волной сгустившейся энергии, беспомощно отпорхнула в сторону. Мокото стояла, тяжело дыша, прижимая ладони к щекам. Её уши и шея были ярко-красными от смущения и испуга. — Про… прости, дедушка, — она запнулась, путая слова, что с ней случалось только в сильном смущении. — Я… я не смогла контролировать… — Тише, тише, солнышко, — дедушка присел перед ней на корточки, его глаза смотрели не с упрёком, а с интересом и лёгкой грустью. — Контроль придёт позже. А страх… Он бывает разный. Страх глубины, страх паука… или страх стать такой же, как те холодные люди в приёмной отца. Второй — куда важнее первого. Первый заставляет тебя дёрнуться, как сейчас. Второй… он может сформировать твой путь. Запомни этот момент. Твой дух, твоя суть, попыталась защитить тебя самым прямым способом — бегством от того, что тебе неприятно. Это нормально. Но однажды, — он положил свою старую, тёплую руку ей на голову, — ты научишься не отступать. Даже от того, что страшнее любой бабочки. Даже от самой себя. Мокото кивнула, ещё не до конца понимая. Она просто чувствовала, как невидимый ток, пробежавший по её коже, медленно утихал. И снова понимала: её мир полон вещей, которые она любит :семью, сад, шоколад, дедушкины уроки и которые боится или ненавидит :насекомых, глубину, рамен, жестокость. И где-то в этом странном сплетении и формировалась она сама — Кинисаки Мокото, девочка с добрым сердцем, стальной волей и едва проснувшейся силой, которая однажды заставит считаться с ней весь мир проклятий. И который однажды приведёт её к Силнейшему.