Thirty. Verdict

Вердикт

Меривилль всегда ассоциируется с чем-то очень теплым и добрым. Тут прошло мое действительно беззаботное детство. Я вновь стою перед светло-зеленым двухэтажным домиком, около которого припаркованы две машины — черный пикап, в который, как оказалось, помещаются все вещи моей семьи, и серебристая «мазда», проданная два года назад. Все вокруг такое яркое за счет цветущих растений в клумбочках, что кажется, что кто-то выкрутил фильтр насыщенности на максимум. Около крыльца стоят два велосипеда — один, тот, что поменьше, детский, черно-голубой, а второй — черно-красный скоростной велосипед. Я долго выпрашивала его у родителей, потому что мой старый уже износился, да и ездить на нем было «не круто». Меня зовет Финн, которому уже тринадцать, и моя первая мысль о том, что этот детский велосипед уже совсем не подходит ему. Вторая — что его больше нет. До его появления я и подумать не могла о том, что все это нереально. — Ты че, плачешь? — спрашивает брат в своей привычной манере, когда я отворачиваюсь от него, чтобы Финн не видел моих слез. Мне часто тяжело отличить сон от действительности. Но явно не в этот раз. — Эй, Сэмс, — уже мягче говорит он, поглаживая меня по плечу. Мой брат не особо отличался какой-то эмпатией, что в целом свойственно большинству младших братьев, поэтому такие прикосновения — высшая степень доверия друг другу. Я обнимаю Финна настолько крепко, насколько могу. — Что случилось-то? — спрашивает он, а я не могу сказать, что он умер. — Ничего, — сквозь подступающие слезы шепчу я. Меривилль часто мне снится. И самое страшное после такого сна — это возвращаться в реальность. В реальности как только я открываю глаза, еще даже не успев понять, где я, я начинаю плакать. Парадокс — только что я была дома, Финн был жив, а теперь, спустя несколько секунд, я понимаю, что все уже разрушено. Но я же только что обнимала его… Хочу вытереть слезы руками, но сделать этого не могу — что-то мешает. Глаза с трудом открываются, а когда поднять веки наконец удается, меня ослепляет белая лампа. Я мало что понимаю, но слезы не перестают литься. То ли от того, что только что я была в Меривилле, то ли от того, что Финна больше нет. Только спустя еще несколько секунд ко мне приходят последние воспоминания — разрушенный дом Хейлов, Сестры Луны, Неметон, ладонь Айзека. Все правда закончилось? В моем поле зрения пару раз появляется женщина в белом халате, что-то говорит, но все это проходит мимо меня. Мне стоит больших усилий поминутно вспомнить то, что было ночью, и понять, что я в больнице. — Саманта, — слышу я голос папы, от чего слезы подступают к глазам с новой силой. Это единственный человек, который тоже был в Меривилле. Больше никого не осталось. Он аккуратно обхватывает мою руку, словно я фарфоровая кукла, которая может разбиться от любого прикосновения. — Слава богу, ты пришла в себя, — тихо говорит он. Я наконец поворачиваю голову в его сторону — сделать это тяжело, по ощущениям я не двигалась лет сто, а к носу подведена кислородная канюля, вероятнее всего благодаря которой я до сих пор дышу. — Прости, — еле слышно говорю я. Это все, на что я сейчас способна. Дыхательную трубку мне отсоединили через несколько часов после того, как я пришла в себя, и тройки каких-то медицинских манипуляций. Я не знаю названия ни единого аппарата, который я видела, но по лицу врача и медсестер поняла, что результаты вполне ничего. Мелисса сказала, что мне повезло, что я очнулась именно в ее смену, потому что иначе папу бы не пустили. Я мало говорила, потому что сил у меня тоже мало. Да и что мне говорить — я сама во всем виновата. Все эти часы ушли на самоанализ, после которого был вынесен вердикт — от меня отвернулись все. Я не помню, как жить нормальную жизнь, а жизнь ненормальная, вроде как, закончилась. К сожалению, я до сих пор жива. Стоит ли упоминать, что сон с Меривиллем меня окончательно растоптал? Я прекрасно понимала Финна, который постоянно жаловался, что ему тут нечего делать, еще тогда, но сейчас, прочувствовав это на своей шкуре, готова на стены лезть. Из моих вещей тут только одежда, в которой я была в ту ночь, даже сумки нет. Появление папы после пробуждения я помню очень смутно — я плакала, а в голове была полная каша после стольких событий. Но если бы не он, то по результатам самокопания я бы решила, что он тоже не считает мой поступок нормальным, как дочь я провалилась, и у меня не осталось ни единого человека на моей стороне. — Саманта, это я, — звучит голос Мелиссы, как только дверь в палату открывается. Я, до этого просто смотревшая в стену, поворачиваюсь в сторону входа и стараюсь сделать вид, что все в порядке, насколько это вообще возможно. — Твой папа просил передать тебе. Миссис МакКолл протягивает мне тряпичную сумку, на что я благодарю ее и невзначай начинаю рассматривать содержимое — телефон, зарядка, книга… — Как он? — Очень переживает. Но ты очень быстро идешь на поправку. Что странно, потому что Скотт рассказал мне, что никаких суперспособностей у тебя больше нет, — тихо говорит Мелисса. — По результатам анализов у тебя все отлично для человека, лежавшего под дыхательным аппаратом. Я бы даже сказала, что твои анализы вообще мало похожи на человека, лежавшего под дыхательным аппаратом. — Скотт? — удивленно спрашиваю я, словно игнорируя все сказанное потом. Я думала, они ненавидят меня, и больше никогда не станут вспоминать. За эти часы я даже частично смирилась с этой мыслью. — Ну я же должна понимать, имеем ли мы дело со сверхъестественным, — улыбается Мелисса. — К тебе, кстати, еще один гость пришел. Ты как? Наверное, это Скотт. Можно считать, что я обманула его, заставив участвовать в моем плане. Изначально я должна была просто отнять у ведьм силы и дело с концом. Никто из стаи не знал, что я собираюсь отдать свою взамен на страдания главных сук. Я киваю Мелиссе, как бы говоря, что я готова. Какой смысл оттягивать этот разговор, если он неизбежен? Легче сразу оборвать все контакты и не строить никаких ложных надежд, что все будет как раньше. Мне не привыкать. Миссис МакКолл открывает дверь, выходит и пропадает в коридоре. Я несколько секунд смотрю в пустой дверной проем, после чего в нем появляется мужская фигура, закрывающая за собой дверь. Я не успеваю ничего сказать, потому что сознание дает какой-то сбой, а сердце замирает на пару ударов. Это на долю секунды возвращает меня назад. — Привет, ведьмочка. Или тебя так больше не называть? — мягко говорит Айзек, будто ничего не случилось. — Айзек… — медленно произношу его имя я, не в силах поверить, что это правда он. Машинально поправляю волосы, стараюсь сесть выше, но навряд ли это хоть как-то поможет мне выглядеть лучше. Раз уж он видел меня всю опухшую от слез, лежащую на полу рядом с заряженным пистолетом, навряд ли сейчас он подумает о том, что я плохо выгляжу. Айзек опускается на пол рядом с моей кроватью и берет мою ладонь в свою. Все как в ту ночь. — Как ты себя чувствуешь? «Как поездом переехало». — Нормально?.. — неуверенно говорю я. Я не знаю, как чувствует себя человек, не приходивший в сознание семнадцать часов, но мое физическое состояние сейчас мало отличается от обычного. — Миссис МакКолл сказала, что ты очень быстро идешь на поправку, — говорит Айзек, поглаживая мою ладонь большим пальцем. Мы молчим еще, наверное, полминуты, и все это время я смотрю на наши руки. Мне стыдно, в первую очередь от того, что я всех обманула, а Айзек пришел ко мне несмотря на это. Мне стыдно, что я заставила всех участвовать в этом цирке. Больше всего на свете сейчас мне хочется раствориться. Чтобы завтра же единственным напоминанием обо мне в Бейкон-Хиллс был дом, в котором мы жили с сентября. Да и тот лучше бы снесли, чтобы не мозолил никому глаза. — Прости меня, — наконец выдавливаю сиплым голосом я, не в силах посмотреть на Айзека. Пожалуй, извинения — это то, что я буду говорить всем, кого увижу в этом городе. — Все в порядке, — мягко произносит он, будто ничего страшного действительно не произошло. — Нет, не в порядке, — тихо говорю я, наконец подняв взгляд на Айзека. — Я обманула всех, заставила участвовать в своем тупом плане, где всех могли убить, а ты приходишь ко мне в больницу после всего, будто это в порядке вещей. — Сэм, все же закончилось хорошо, — отвечает он, и я не вижу ни капли злости на его лице. — Сестер Луны больше нет, все живы. — Но я всех обманула. Почему ты… — начинаю говорить я, но Айзек не дает мне закончить: — Я знаю все, через что ты прошла. И я знаю, ты сделала все правильно. Ну, за исключением того, что сама потеряла сознание, конечно. Скотт бы не согласился на такое, знай он всю правду. Удивительно, что никто из нас не почувствовал, что ты придумала что-то еще. — А Гримуары?.. — спрашиваю я то, за что переживала, если что-то пойдет не по плану. — Расслабься, они по-прежнему у меня, — улыбается Айзек. Да, секретное место, куда я спрятала чуть ли не священные ведьминские книги — книжный шкаф в доме МакКоллов, где живет Айзек. Мы аккуратно поставили их среди остальных книг, что они даже не выделялись. Так странно думать о том, что Гримуары мне больше не нужны. И что с ними теперь делать? — Мне очень стыдно, Айзек, — озвучиваю я свои мысли. Айзек рассказывает мне все, что произошло после того, как я потеряла сознание — оказывается, когда он держал меня за руку, он забирал мою боль, но этого было недостаточно, чтобы я не отключилась. Скорее всего, если бы не он, мой мозг бы больше никогда не заработал в привычном режиме. Огромная нагрузка на нервную систему наложились на мои ведьминские способности — и все. Забавно, что в прошлый раз Айзек забрал мою боль, потому что не знал, что еще делать, когда человек теряет сознание, а в этот — спас мне жизнь. Это еще одна ниточка, за которую я крепко цепляюсь, думая о том, какой же я персонаж — хороший или плохой. Еще одна капля в море моих сомнений. Мой вердикт следующий — я не заслуживаю Айзека. Я слишком закрытая и недостаточно хорошая, чтобы сказать: «да, Айзек сделал правильный выбор». Я люблю все усложнять, потому что не привыкла, когда ко мне априори хорошо относятся, я во всем ищу подвох, а Айзек… Он, скорее, из тех, кто сначала сделает, а потом подумает. Правильный его поступок или нет — это неважно, потому что он действует интуитивно, от чистого сердца, а я боюсь лишнее слово сказать, лишь бы на меня никто не посмотрел. Я перебарывала себя все время, проведенное в Бейкон-Хиллс, но, может, это все не имеет абсолютно никакого смысла, если я не умею жить по-другому? Но я ничего такого не говорю Айзеку, конечно нет. Уже давно нужно было понять, что я слабачка для такого. — Знаешь, я пробовала открыть дверь силой мысли, — шепчу я. — У меня не получилось. — Даже не знаю, называть ли мне тебя «ведьмочкой» теперь, — задумчиво улыбается Айзек, отчего наконец улыбаюсь и я. До этого момента улыбка казалась мне непозволительной роскошью. — Значит, все сработало. — Сработало, — повторяю я за Айзеком, а в голове крутится лишь одна мысль. Как же я надеюсь, что им все воздалось. Мне мало того, что они перестали быть ведьмами, я хочу, чтобы они страдали. Чтобы они мучились от бессонницы, чтобы они боялись лишний раз выходить на улицу, чтобы их жизнь была наполнена страхом и безысходностью. Я знаю, что такого нельзя желать, но еще я знаю, что они это заслужили. Конечно, вслух я ничего такого не говорю, ограничиваюсь лишь одним «сработало», потому что это и есть та тьма, которую я всю жизнь скрывала в себе и которая наконец смогла найти выход. Я не хочу ломать жизни, я хочу простой мести, но такой, чтобы они никогда не забыли мое имя, и что я сделала. Надеюсь, в будущем свои подростковые годы я буду вспоминать лишь иногда, раз в год задумываясь о том, как же дела у тех, из-за кого моя семья разрушилась. Надеюсь, в будущем я наконец смогла найти покой.