Глава 20.

Сакура уже несколько дней в сознании. Каждое утро начиналось одинаково: шорох бахил, мягкое покашливание за дверью, свет от шторы, чуть отодвинутой медсестрой. Её осматривали, меняли капельницы, приносили таблетки — строго по расписанию, не как в обычной больнице, где каждый день что-то да сбивается. Здесь всё было слишком… идеально. Даже телевизор включали заранее, будто знали, что ей понадобится звук, чтобы заглушить мысли. Иногда играла музыка — не из динамиков, а будто из прошлого, из какой-то другой жизни. Иногда она ловила себя на мысли: а вдруг я умерла, и это — чистилище, оформленное под частную клинику? К ней относились, как к фарфоровой чашке, случайно найденной среди груды битого стекла. Бережно. Почти с благоговением. Медсестры улыбались не по-дежурному, а как-то… по-настоящему. Даже слишком. Иногда она чувствовала себя принцессой в каком-то забытом дворце. Только вот принц ни разу не объявился. Она не жаловалась — комфортная постель, чистота, пища с учетом её предпочтений. Но даже в этом комфорте что-то хрустело, как тонкий лёд под ногами. Сакура работала медсестрой, она знала, что пациенты не получают такого внимания. По крайней мере, обычные пациенты. И каждый раз, когда она пыталась задать вопрос, получала один и тот же ответ, отточенный как команда: — Потом. Сейчас вам нужен покой. Покой. Это слово начинало звучать как угроза. Главный врач — мужчина в возрасте, с лицом, которое, казалось, умело сохранять спокойствие даже при объявлении о смертельном диагнозе — заходил каждый день. Спрашивал о самочувствии, рассказывал какую-то ерунду: про погоду, про бесполезные медицинские детали, про то, что «процесс идёт хорошо». Но стоило ей спросить: — Где я? — Когда меня выпишут? — Могу ли я поговорить с близкими? — его взгляд чуть тускнел, будто он на мгновение забывал, что играет врача, и вспоминал свою настоящую роль. — Вам лучше отдохнуть. Она больше не спрашивала. Но это не значило, что она не думала. Просто сил бороться не было. Из окна она видела город. Не абстрактный — конкретный. Нью-Йорк. Один из тихих кварталов, с типичными фасадами и машинами, припаркованными слишком близко друг к другу. Она не была в тюрьме. Не в подвале. Не в подземной клинике. Всё было легально — на первый взгляд. И всё же… Саске. Она пыталась убедить себя, что всё это — его забота. Что, может быть, он передумал. Что в глубине души он всё ещё чувствует к ней что-то, пусть даже остатки чувства вины. Но это была красивая ложь, за которую она цеплялась только потому, что вторая версия пугала её до дрожи. Сатору. Она не произносила это имя вслух, но оно звенело в голове, как скрытая рана, зажатая под повязкой. Если кто-то и мог организовать такое — бесшумно, законно, под полным контролем — то только он. От этой мысли у неё сжимался желудок. Страх и странное, горькое облегчение смешивались внутри в нечто липкое. Если это он… Она не знала, как должна реагировать. Он был её палачом. Он был её спасителем. Он был единственным, кто всегда добивался своего — а значит, и её. Если он спас её — это не было жестом любви. Это было возвращением собственности. И она знала: если это действительно он, благодарность будет последним, что от неё потребуется. Тело болело нестерпимо. Не просто ноющая боль — а та, что пульсирует в каждом суставе, в каждом слое кожи, будто внутри неё кто-то медленно разворачивает наждачную бумагу. Даже лёгкий поворот головы отзывался глухим, вязким эхом боли, уходившим в череп, в позвоночник, в ноги. Когда ей стало немного лучше — а вернее, когда боль отступила на полшага — врач наконец объяснил, в каком она состоянии. Словно сговорившись с её прошлым, он спокойно добавил: — Вы же сами знаете, как важно сейчас соблюдать покой. Да. Она знала. Только теперь эти знания не давали ей утешения. Она пациент, она понимает, что значит «покой» — значит беспомощность, зависимость, медленная утрата достоинства. Глаз — к счастью — удалось спасти. — Понадобится ещё одна операция, — говорил врач. — Но зрение восстановится. Оторванные ногти — заживут. Они вообще не казались чем-то серьёзным на фоне всего остального. Но рана на бедре… Она была глубокой. Костыли — как минимум. Может, и инвалидная коляска. Ненадолго, говорили. Но она знала, что в их случае «ненадолго» может растянуться на месяцы. А зубы. Это было хуже всего. Отсутствие зубов не болело. Оно унижало. Каждый раз, когда язык автоматически касался пустых мест, где раньше что-то было — она чувствовала себя изуродованной. Сломанной. Неполноценной. Как будто её тело теперь отражало всё, что давно произошло внутри. Без зубов не улыбнуться. Не говорить нормально. Не есть на людях. И, самое главное — не найти работу. Она не могла позволить себе сломаться. Но и собрать себя обратно по кускам у неё не получалось. Сакура постоянно возвращалась к одной и той же мысли — она не сможет работать. А сидеть на шее у Хинаты — значит окончательно признать, что она превратилась в обузу. Без денег — она не вставит зубы. Без зубов — она не выйдет в мир. Без мира — она не выберется. И всё. Конец. Каждый день она притворялась, что спит, чтобы не отвечать на вопросы. Чтобы не смотреть в зеркала. Чтобы не чувствовать чужую жалость, даже если она была спрятана за профессиональной вежливостью. Когда её сознание, наконец, прояснилось — полностью, без шор, без наркотического тумана — пришло понимание: Это Сатору. Это он её сюда привёз. Саске не смог бы. Не стал бы. У него другая логика, другие приоритеты. А вот Сатору… Он мог. И сделал бы это с холодной точностью хирурга — не ради спасения, а ради контроля. Но он не появлялся. И это было ещё хуже. Она ждала. Она ненавидела себя за это, но всё равно ждала. Словно животное, которое чует запах охотника ещё до того, как тот вышел из леса. Она чувствовала его приближение на каком-то животном уровне — по тревоге в животе, по тому, как колотилось сердце без причины, по нарастающему ощущению, что что-то должно случиться. Сегодня. В ту ночь она не спала, даже после таблеток. Они погрузили тело в вату, но разум был трезв как никогда. Сакура лежала, уставившись в потолок, как в пустой экран, ожидая появления титров. Он придёт. Она не знала, откуда это знание, но оно было прочнее фактов. Он где-то рядом. И это пугало её. До тошноты. До сдавленного, животного ужаса, как перед землетрясением — ты ещё стоишь на месте, а земля уже дрожит под ногами. И он пришёл. Тихо. Без стука. Без предупреждения. Это был он. Как всегда — до неприличия собранный. Безупречный костюм, туфли начищены до блеска, волосы уложены, ни одной складки на ткани, ни одного лишнего движения. Он не вошёл — он появился. Без стука, без тени сомнения. Так, как будто это он здесь был хозяином, а она — временное недоразумение. Но взгляд… Глаза — те самые. Холодные, как лёд. Острые, как нож. И всё же — всё ещё самые красивые, какие она когда-либо видела. Даже теперь. Даже после всего, что он сделал. Даже после боли, из-за которой ей теперь было стыдно просто открыть рот. — Здравствуй, — сказал он, голос — ровный, без эмоций, будто чужой. Сакура с трудом заставила себя говорить. Язык всё ещё натыкался на пустые промежутки — её язык знал, что здесь должно быть что-то, а теперь здесь зияло отсутствие. — Здравствуй, — выдавила она. И тут же отвернулась, чтобы не видеть его взгляд. Ей было стыдно. Не за то, что пережила. За то, какой стала. Сломанной. Беззубой. Жалкой. Он подошёл ближе, не торопясь, как будто просто выполнял формальность. В его лице не было ни боли, ни злости — только эта пугающая, липкая отстранённость. — Мне сказали, ты уже чувствуешь себя лучше. — Если это можно так назвать, — тихо ответила Сакура. — Да. Путь к выздоровлению будет долгим, — спокойно, почти буднично произнёс он. — Не волнуйся за счета. Он говорил это так, будто оформлял заказ на доставку. — Полная реабилитация. Все процедуры. Любая операция. Всё будет оплачено. Если понадобится что-то ещё — просто скажи. Сакура промолчала. Она не знала, что сказать. Слова стояли комом в горле, как и боль, и стыд, и странное, обжигающее чувство зависимости. Она опустила глаза, начала машинально перебирать пальцами трубку от капельницы, будто это могло заземлить её, отвлечь, спасти. Он подошёл ближе. Медленно. Спокойно. Хищно. Одну руку он положил на подголовник кровати, вторую — прямо на простыню рядом с ней, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось её уха. — Будем считать это компенсацией. Голос мягкий. Почти ласковый. — За то, что я когда-то сделал. Как выстрел. Не громкий, не театральный — а глухой, точный, разрывающий изнутри. Что-то в ней скрутилось. Отвращение. К нему. К себе. Ко всему. Память о том, что он сделал, вырвалась наружу — не картинками, не флешбеками, а физическим откатом в тело: ей стало холодно, она чуть не задохнулась, пальцы вцепились в одеяло. Если бы она могла — она бы плюнула ему в лицо. Если бы могла — встала бы, ударила, ушла. Но она не могла. Она была в той самой роли, в которой он хотел её видеть всегда — беспомощной. Он спас её. Он сделал из неё должницу. И это была самая изощрённая форма власти. Сакура молчала. Сатору — тоже. Тишина, сперва нейтральная, медленно густела, как тёплый воск. Становилась липкой, удушающей. Он не отводил от неё взгляда. Не делал ни шагу назад. И от этого казалось, что напряжение между ними вот-вот прорвётся — искрой, вспышкой, коротким замыканием. Он склонился чуть ближе — всё так же спокойно, бесстрастно. — Мы ищем заказчиков, — произнёс он наконец, голос ровный, почти равнодушный. — Можешь не начинать ненавидеть меня ещё сильнее. Те, кто хотел твоей смерти, не из моего круга. Это прозвучало не как защита. Как расчёт. Как будто он заранее просчитывал, на сколько единиц упадёт его вина после этой фразы. Словно пытался осветлить своё имя не для неё — а для себя. Сакура не знала, что сказать. Она даже не думала раньше, что это было не просто нападение — а чья-то воля. Кто-то хотел её смерти. Не случайно. Не в порыве ярости. Холодно. Запланированно. И теперь, помимо боли, отчаяния, беспомощности, её сознание заполнила ещё одна эмоция — страх. Глухой, липкий. От того, что её мир окончательно рухнул — и она даже не знает, где спрятаться. Кредиторы? Но у неё никогда не было долгов. Зависть? Зависть к чему? Она и сама себя жалела. Кто? Кто мог так её ненавидеть, чтобы пожелать ей исчезновения? — Спасибо… — выдавила она наконец. Почти беззвучно, шепотом, в котором не было ни признательности, ни веры. Только выжженная земля. И он услышал. И этого было достаточно. На секунду в его лице что-то дрогнуло. Уголок губ — чуть заметно. Ухмылка. Он был доволен. Словно услышал не «спасибо», а «я сдаюсь». Но она этого не заметила. Она смотрела в стену, в точку, пытаясь заглушить тот жар, который поднимался внутри — от унижения, зависимости, слабости. Он молча отступил. Сделал несколько шагов — и исчез за дверью, так же бесшумно, как и появился. Ни прощания, ни взгляда через плечо. Тишина снова наполнила комнату. Но теперь — с другим весом. Теперь она была не между двумя людьми. Она была внутри неё. Глухая, острая, давящая. Та, от которой нельзя отвернуться.