Глава 2. Учимся избавляться

      Каз       Он не знал, что он здесь делает. "Мне нужно кое-что уладить", – сказал он себе. Звучало достаточно убедительно.       И это было правдой, это было отличное прикрытие для отмывания денег, которые все они заработали на фиаско с Кувеем. Старая ферма его семьи в Лиже существовала десятилетиями и в течение многих лет принадлежала одному и тому же владельцу. Это не был какой-то едва прикрытый парадным фасадом бутафорский бизнес, созданный специально для противозаконных целей. На протяжении многих лет Каз платил местным жителям за поддержание его фермы в надлежащем состоянии. Честные люди, честный бизнес. Такой, который не вызовет подозрений, потому что подозревать действительно не в чем.       Каз вернулся, чтобы сделать это место действительно похожим на процветающую ферму. Таким образом, бухгалтерские книги, которые он вел, выглядели бы более достоверными. Но была ли это на самом деле причина, по которой он появился здесь лично? Он же не собирался обрабатывать землю и разводить скот своими собственными руками? Он много раз сомневался в своем здравомыслии из-за того, что натворил в качестве Грязных Рук, но это был новый ад, который он сам себе устроил. Это был Каз, и Каз, по-видимому, был склонен мучить себя.       Он вышел из экипажа на краю старого владения своей семьи, шурша по сухой траве щегольскими кожаными ботинками и чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Он медленно побрел вдоль пшеничного поля, осматривая фермерские угодья, едва способный поверить, что он здесь. Стебли задевали его длинное черное пальто. Ветер колыхал пшеницу волнами, так что она красиво отражала солнечные лучи. Как он и помнил.       Его перчатки издавали неестественный скрипучий звук, когда он крепко сжимал набалдашник трости, наконечник которой глубоко уходил в землю. Каз чувствовал себя черной кляксой в море сверкающего золота.       И теперь он чувствовал, что может лишиться своего обеда. Каз сосредоточился на том, чтобы выровнять дыхание.       Он сердито посмотрел на черные и белые пятна на спине Майло. Между его пальцами и плотью Майло будет слой меха. Буфер безопасности.       Маленький пятнистый козленок продолжал выдирать сорняки перед фермерским домом, совершенно не подозревая о бурлящей тревоге, ужасе и отвращении, которые переполняли в этот момент Каза. Едва ли его маленький, гладкий козлиный мозг вообще был способен что-либо осознавать. Каз поднял дрожащую руку без перчатки и снова сосредоточился на трех черных пятнах на плече Майло. С таким же успехом они могли быть свернувшейся кольцами змеей.       "Это даже не человек. Я могу это сделать", – убеждал себя Каз, собираясь с духом. Кончики его пальцев коснулись самого большого пятна с самым густым слоем меха. Тошнота все равно подступила.       Прикусив губу, он продолжил, позволив остальной части своей ладони мягко, неуверенно опуститься на плечо Майло. Тот либо проигнорировал Каза, либо даже не заметил прикосновения, пока рвал траву и жевал. Каз почувствовал, как под шерстью козлика напряглись маленькие крепкие мускулы. Очередная волна тошноты накатила на него.       Черт, черт, черт, нет...       Плоть Майло сгнила и расползлась под его рукой. Каз резко выдохнул и усилием воли отогнал это ощущение, но с минимальным успехом. Казалось, он погружается под воду. "Сосредоточься на тепле", – приказал он себе, крепко зажмурив глаза. Майло был теплым, здоровым, живым. Жевал жвачку, пропалывал палисадник перед домом. Его глупый маленький козлиный мозг приказывал его глупому маленькому козлиному сердцу продолжать биться.       Каз не мог контролировать свое дыхание, его легкие втягивали и выталкивали воздух неровными толчками. За его зажмуренными веками начали мелькать цветные пятна. Но он сделал это. Он держал свою ладонь прижатой к этому треклятому козленку, должно быть, не менее тридцати секунд.       Внезапно что-то скользкое и мокрое прошлось по предплечью Каза. Он потрясенно распахнул глаза и обнаружил, что мохнатый предатель невинно смотрит на него глазками-бусинками, прижавшись открытым ртом к его руке. Майло облизал его!       Рука Каза дернулась назад, словно на пружине, и потянула за собой все остальное его тело. Каза несколько раз стошнило в клумбу с одуванчиками, прежде чем он действительно лишился своего обеда.       Так проходило для Каза большинство дней на ферме. Он был уверен, что теряет вес, хотя у него с самого начала было не так уж много лишних килограммов. В зеркале грязного фермерского дома его щеки теперь выглядели чуть более землистыми, а ключицы чуть более выпирающими, хотя прошло всего несколько недель. Ему нужно было как-то справиться с этим, прежде чем он окончательно зачахнет.       Каз убедил себя, что приоритетом является порядок на ферме, а над своей слабостью он решил поработать из соображений удобства. Просто воспользовался безопасным местом, чтобы проверить свои возможности.       Пока его Призрак будет в отъезде, занятая своей целью, у него будет время, чтобы попытаться исправиться. К несчастью для его желудка, единственным выходом, по-видимому, было действовать напрямую. Почти каждый день Каз бросал себе вызов и заставлял прикоснуться голой кожей к другому живому существу. Как раз в то время, когда он готовил эту очень важную историю для прикрытия фермы. Но иногда, наполняя мешки зерном и подсчитывая цифры, он не был уверен, была ли эта история для других или для него самого.       Хуже всего было со свиньями. Их кожа была слишком похожа на человеческую, и не было никакого меха, который мог бы облегчить тошнотворное ощущение. В тот день, когда Каз решил взять на руки поросенка, он все утро изводил себя беспокойством, забыл позавтракать и фактически отключился в тот момент, когда посадил визжащего поросенка к себе на колени.       В худшие дни Каз не просто чувствовал, как его окружает ледяная вода, но и видел в воде лицо Джорди, раздутое и гротескное, и чувствовал, как слишком податливая кожа его брата лопается, как перезрелый персик, под его руками.       Однажды Каз свихнулся до такой степени, что решил обмазать пальцы арахисовым маслом и позволить Майло все это слизать. По-настоящему столкнуться со своим страхом лицом к лицу. Должно быть, он потерял сознание, потому что ему приснилось, что Джорди топит его своими распухшими, гниющими руками, а потом Каз очнулся весь в собственной блевотине.       К этому времени он был уверен, что все до единого животные на ферме были свидетелями того, как он извергал содержимое своего желудка на каждый куст, цветок и клочок травы на участке. Каз Бреккер, человек, который вломился в Ледовый двор Фьерды и вышел из него, перехитрил Яна Ван Эка и сверг с трона короля Бочки самого Пекку Роллинса, теперь раз за разом терпел поражение только из-за ощущения мокрой морды.       Сначала он думал, что ему становится только хуже, поскольку проводил большую часть времени, свернувшись калачиком на скромной кровати внутри фермерского дома и страдая от гипервентиляции. Каждое ощущение почему-то становилось всепоглощающим. Солнце светило слишком ярко, боль в его поврежденной ноге была острее, чем когда-либо. Он думал, что может сойти с ума от невероятной интенсивности своих чувств. Но Каз поймал себя на том, что также ощущает легкое дуновение ветра на своем лице, запах свежего воздуха ранней осени. Он начал ощущать щекотание пшеничных стеблей под своими ладонями. Шум ветра, колышущего пырей, можно было почти принять за волны отдаленных аплодисментов.       План Каза сработал, к его невероятному удивлению. Он преодолел путь от того, что едва мог дотронуться до Майло без приступов тошноты, мучивших его до конца вечера, к тому, что вычистил целую корову и все еще наслаждался ужином. Успех приходил урывками, но прогресс наметился.       Каз даже начал ездить в город за покупками первой необходимости, оставляя свои перчатки на прикроватной тумбочке. Он пожал руку владельцу магазина, не обращая внимания на то, как у него от отвращения скрутило живот. Ужасно, но выполнимо. И даже смог добраться домой до того, как потерял свой завтрак.       Но на следующую ночь после того, как ему удалось подхватить Майло под мышку и отнести его в сарай, будучи совершенно без рубашки, начались сны. Каз, возможно, и ожидал, что это произойдет, но это не помешало ему полностью утонуть в них.       Прикасаться к себе никогда не было легко или даже по-настоящему приятно. Любой в Бочке, кому когда-либо не повезло познакомиться с Грязными Руками, наверняка считал его холодным и жестоким и, возможно, даже вообще не человеком. Вы скорее почувствуете, как клюв его трости разрывает вам горло, чем ободряющее похлопывание по плечу.       Большинство считало, что ему не хватает чего-то фундаментального, чтобы считаться человеческим существом, в том числе того, что заставляет мужчин обнимать женщин за талию, посещать дома удовольствий или разоряться, стремясь хоть мельком увидеть улыбку своей возлюбленной. Каз и сам почти поверил, что ему действительно чужды эти человеческие побуждения. Все прикосновения в его жизни были насилием.       Но, к его немалой досаде, оказалось, что под его почерневшей броней еще тлели эти ужасные угольки человечности. Искры, которые раздувались развевающимися на ветру юбками или приглушенными криками из соседней комнаты. Или зрелищем веснушек и улыбки с щелью между зубами. Давление требовалось снимать.       Но только когда он был в полном отчаянии, только в темноте и только в одиночестве. Каз гладил себя в молчаливом порыве, слишком грубо, молясь, чтобы все закончилось побыстрее. Он сдерживал стоны, закусывая до крови губу, что достаточно легко выдать за результат уличной драки.       Отвращение и желание боролись друг с другом у него внутри. Иногда желание побеждало, и он вздыхал с облегчением, пока в следующий раз его тело не заставляло его вернуться к этой нелепой пытке. В других случаях побеждало отвращение, и тогда Каз всю ночь ворочался с боку на бок, чувствуя разочарование и тошноту.       Отчасти проблема заключалась в полном отсутствии у него опыта, хотя он слышал множество описаний, как и любой, кто провел в Бочке буквально какое-то время. Если бы каждый хватался за свое сокровище при каждом мерзком замечании, в Кеттердаме никто не занимался бы ничем другим.       Ротти отличался особенным сквернословием и склонностью обсуждать свои подвиги в мучительных подробностях, несмотря на полное отсутствие приглашений сделать это. Каз закатывал глаза и занимался каким-нибудь бессмысленным делом, делая вид, что не слушает. Но именно так он узнал, что клитор – это то, что очень важно найти, что он есть у каждой женщины и находится выше того места, куда входит твой член. И определенно не будет лишним лизнуть его. И если ты все сделаешь правильно, она от этого содрогнется, может, даже закричит. И если вы оба мужчины или обе женщины, или вас больше двух, что ж, у вас есть масса других творческих возможностей.       Так что благодаря Ротти и прочим любителям красочных описаний Каз достаточно хорошо знал анатомию и механику сексуальных действий.       Но это не удовлетворило любопытства Каза. Не совсем. Почему люди писали об этом стихи? Нелепо тратились? Как это выглядит на самом деле? И как это чувствуется? Вопросы кружили у него в голове, как стервятники.       Однажды он увидел Джеспера с какой-то случайной туристкой через щель в двери спальни Джеспера. Тот, без сомнения, не потрудился закрыть ее как следует, спеша заполучить девушку в свои руки, чертов потаскун. Зрелище было настолько неожиданным, что Каз сначала даже не понял, что видит, пока не заметил, как девушка, обернутая простыней, томно двигается на коленях Джеспера. Каз застыл на месте и простоял так гораздо дольше, чем хотел бы признать, наблюдая, как она ритмично ерзает по Джесперу, нежно, даже с любовью обхватывает его лицо руками и скользит своим языком в его рот. Джеспер крепче обнял ее, прижимая к себе, и она вскрикнула, запрокинув голову. Каз, наконец, отступил в полном унижении, когда почувствовал, что полностью затвердел под своими брюками.       В такие моменты он, наконец, поддавался своим порывам, его мысли лихорадочно метались в поисках чего-нибудь достаточно стимулирующего, чтобы справиться с напряжением. Каз пытался вызвать в воображении какую-нибудь анонимную, безликую женщину, которая легла бы под него, и тогда сценарий расплывался, как растревоженная грязь в луже. Это было ошеломляюще неприятно. Как кто-то добирался из пункта А в пункт Б? На что это должно быть похоже без примеси тошноты и паники? В самые отчаянные моменты он вспоминал Джеспера и его случайную любовницу, иногда занимая место Джеспера, а иногда просто возвращаясь к своим воспоминаниям о них, несмотря на данную себе клятву никогда больше этого не делать.       Тем не менее, Каз никогда не думал об Инеж в минуты своей слабости. Он не признавал существования сотен маленьких воспоминаний, которые украл для себя за время, проведенное вместе с ней. Ее уложенная спиралью коса распустилась, солнечные блики пляшут на ее лице под редким кеттердамским солнцем, влага на ее шее там, где он коснулся ее губами. Он никогда не думал о ее смехе или о том, как бы он запечатал его, как дорогое вино в бутылке. Каз держал его крепко запертым, только бросая взгляды на этикетку, никогда по-настоящему не пробуя его на вкус, никогда не отпивая.       Среди его самых тщательно оберегаемых воспоминаний были те, где она была одета в пурпурные шелка в Ледовом дворе, – воспоминания, окрашенные желанием, но также и чувством вины за то время, что она была вынуждена носить их. То, как ткань драпировала ее тонкую фигуру, позволило ему мельком увидеть ямочки у нее на пояснице, ребра, верхнюю часть груди; ее движения были воплощением кошачьей грации посреди хаоса ограбления фьерданского дворца. Это были частички Инеж, которых он никогда не видел ни до, ни после, частички, о которых он едва позволял себе думать. Он не хотел портить эти воспоминания, не хотел чувствовать, насколько далекой она была.       Но после первого сна все рухнуло; он проснулся сбитым с толку, пьяным и хватающим ртом воздух, как будто плотина с этим прекрасным вином прорвалась прямо у него над головой.       В первую ночь ее словно вырвали из его воспоминаний о ванной отеля, отделанной позолоченным мрамором, и переместили прямо на его письменный стол в Клепке. Она сидела на его бухгалтерских книгах со свежими бинтами на руках и выжидающе смотрела на него из-под густых ресниц. Он снова стоял между ее коленями, склонившись над ней и глядя вниз, на место соединения ее шеи и плеча. Перчаток нигде не было видно.       Ее волосы были распущены, и прядь упала на шею. Инеж отодвинула ее в сторону, сохраняя зрительный контакт, и снова наклонила голову. Она предлагала оливковую ветвь, как всегда, ожидая, что он просто протянет руку и возьмет ее. Но Каз не мог. Он ничего этого не заслуживал.       Инеж была самой сильной девушкой, которую он знал. Каз никогда не понимал, как она не позволила Бочке забрать у нее ее веру, ее доброту, надежду на то, что кто-то в этом забытом Святыми месте может стоить больше, чем несколько поддельных крюге. Ее навыки скрытности, безусловно, были чем-то потусторонним, но он подозревал, что вовсе не они были ее истинной сверхспособностью. Она отказывалась позволить кому-либо или чему-либо указывать ей, кто она, или заставить ее перестать верить.       Стенки Клепки начали прогибаться, придвигаясь друг к другу. Окна потемнели от потеков черного масла. Если Инеж что-то и заметила, то виду не подала, просто продолжала смотреть на него своими большими карими глазами.       Сердце Каза учащенно забилось. Чернота начала просачиваться сквозь стены, капать ему на плечи. Он был парализован, глаза наполнились диким ужасом. Эта комната вот-вот должна была обрушиться на них, все здание должно было рухнуть, как карточный домик.       Но Инеж просто продолжала смотреть на него и начала хмурить брови, когда он не двинулся с места. Черная капля упала ей на щеку, и она, наконец, отвела взгляд от Каза, смиренно опустив глаза. Она качнулась вперед, чтобы слезть со стола и уйти.       – Подожди, – сказал Каз прежде, чем осознал, что именно собирается сделать. Он накрыл ее руку своей. И что теперь? Ледяная вода начала захлестывать его, горло сдавило. Но он все равно заставил себя.       Каз поцеловал ее. Не уходи. Ее губы были мягкими и полными.       Его рука скользнула по ее шее, большой палец лег на точку, где бился пульс. Она остановилась, чтобы перевести дыхание, но не отстранилась. Поэтому он продолжил нежно и медленно целовать ее губы, смахнул черное маслянистое пятно с ее щеки. Ее рот стал податливым, и ее губы двигались вместе с его губами. Ее пульс посылал волны жара по его телу, сильный, медленный и устойчивый под его пальцем. Каз почувствовал, как его собственное сердце забилось в такт.       Ободренный, он расслабленно прислонился к ней и проник языком в ее рот, чего никогда раньше не делал, о чем никогда не позволял себе даже помыслить. Легкий, воздушный стон вырвался из ее горла и эхом отдался в его груди. Внутри него не было места ни для чего другого.       Он наклонился к Инеж еще сильнее, другой рукой обхватив ее за поясницу, сокращая расстояние между их телами, стремясь извлечь из нее как можно больше звуков. Ее рот прижимался к нему, горячий и настойчивый, и Каз чуть не опрокинулся вперед, когда она выгнулась навстречу ему.       Он лишь смутно осознавал, что с потолка перестало капать, а стены вернулись на свои унылые, но привычные места. Мрачный полуденный свет Кеттердама снова лился из окна, и комната была совершенно сухой.       Две бухгалтерские книги и стопка листов полетели на пол. Каз не мог удержаться, чтобы не прижать Инеж к себе, и стол ходил ходуном. Его руки двигались сами по себе, жадно хватая и притягивая ее за бедра, за талию, как будто он не мог вынести, чтобы хоть один дюйм ее тела остался нетронутым. Ее руки зарылись в его волосы, отчего по его спине побежали мурашки. Стакан с ручками покатился по полу, и Каз, наконец, просто поднял Инеж со стола. Ее ноги обвились вокруг него, и он, спотыкаясь, направился к дивану в углу, едва чувствуя собственные ноги.       Он уложил Инеж под себя на серые диванные подушки, и, по диктаторскому повелению сна, они оба внезапно оказались обнаженными, и это не вызвало вопросов.       Каз окинул взглядом открывшееся перед ним новое пространство. Бронзовая кожа Инеж так сияла на фоне потертой ткани, что, казалось, светится сама по себе. Он чувствовал, что может никогда не проснуться, и это тоже не вызвало возражений. Если бы он мог выбирать, то отказался бы от всякого подобия свободы и охотно остался бы в этом сне навсегда.       Конечно, он никогда не видел Инеж обнаженной, но достаточно часто был свидетелем разврата в Бочке, видел достаточно голых или едва одетых женщин, выставленных напоказ на улицах и в домах удовольствий, чтобы его разум прекрасно справился с заполнением пробелов.       Может, даже слишком хорошо.       Теплые, сочные очертания ее фигуры, устроившейся так близко под ним, были подобны жидкому золоту. Уголки ее губ приподнялись в безмятежной улыбке, изящные ключицы подчеркивали скромные округлости грудей, увенчанных заостренными коричневыми сосками. И ниже, там, где сходились ее бедра... Его глаза будто превратились в водовороты, жадно поглощавшие каждую деталь. Внутри него разгорался огонь, невыносимое ощущение, что он вот-вот взорвется.       И именно в этот момент Каз проснулся. Дезориентирующий вихрь внезапно остановился, и фермерский дом с лязгом встал на место. Каз снова лежал на своей койке, укрытый ворохом одеял, и слишком яркое солнце освещало его грудь. Между ног угнездилась невыносимая боль. Понукающая, требовательная. Каз расстроенно провел рукой по волосам.       Смущение скрутило его внутренности, как тиски. Эротический сон об Инеж? Серьезно? Неужели его подсознание не преодолело эти идиотские, низменные побуждения? Неужели для него не было ничего святого? Он был так осторожен, так педантичен в том, чтобы запереть это нелепое желание понадежней, абсолютно уверенный, что оно никогда не вырвется наружу. И вот оно здесь, поднимает свою пульсирующую голову, вырастает прямо у него... на коленях. Смущение, в котором мариновался Каз, начало перерастать в стыд.       Но было кое-что еще, что вырвалось из-под вечного угнетения и ненависти к себе. Будто начал оживать давнишний труп. Кровь, текущая в его жилах, казалась новой, горячей, полной предвкушения. Аппетита. Воспоминания и ощущения непрошено вернулись к нему. Ее сияющий румянец, податливые губы. Ее кожа воспламенилась под его руками, и желание наполнило его так сильно, что его обычные ужас и отвращение теперь едва ощущались.       Не то чтобы Каз вообще знал, каково это – вот так обнимать другого человека. Он никогда не был обнажен в сексуальном контексте с другим человеческим существом. Или в сексуальном контексте вообще с кем бы то ни было. Черт возьми, он даже не мог вспомнить, когда его в последний раз обнимали.       Каз тосковал по причудливой нереальности бессознательного, где недостаток у него опыта не был проблемой. В ярком свете дня, когда вокруг не было ничего, кроме его глупо ограниченных мыслей, у него были лишь смутные догадки о том, каково это – быть так близко. Чувствовать чьи-то губы на себе или кого-то под своими губами, и наслаждаться этим. На данный момент он получил свое самое плодотворное образование от Майло, что было... унизительной мыслью.       Каз моргнул, чувствуя головокружение. Сон все еще окутывал его голову, как туман. Каким-то образом мысль о коже Инеж, о ее губах на этот раз не вызвала воспоминаний о ледяной воде. Вместо этого его желание, подобно непоколебимому камню, осело в паху. Он все еще был таким твердым, что это причиняло боль.       Отчаянно пытаясь хоть немного ослабить давление, он провел по себе ладонью и невольно застонал. В его воображении Инеж извивалась вместе с ним, обнаженная в его объятиях. Он застыл с этим стоп-кадром в воображении, все еще держа руку на своем члене. Собирался ли он это сделать? Его голова все еще кружилась, оцепенение все еще затуманивало здравый смысл. Сон был ему неподвластен, но это был выбор. Выбор сделать это, осквернить ее, хотя бы в своих мыслях. Но проблема простиралась дальше, поскольку была уже за гранью всякого правдоподобного отрицания. Это был выбор – позволить себе желать.       В воображении Каза Инеж прижалась бедрами к его самым чувствительным местам, а он был недостаточно силен.       Как лишенный всякой чести ублюдок, каким он и был, Каз пожирал каждую ее частичку, которую не заслуживал, своими грешными руками. Он сжал ее прекрасную грудь и провел большим пальцем по соску, наслаждаясь тем, как ее тело двигалось в ответ. Он гадал, какие бы звуки она издавала, если бы наслаждалась его прикосновениями. Как дрогнул бы ее голос, если бы она умоляла его прикасаться к ней сильнее, прикасаться так, чтобы он мог почувствовать, как сильно она его хочет. Какой ужас и комфорт он чувствовал бы от ее близости. От Инеж.       Сон почти заставил Каза почувствовать себя так, словно он на самом деле был с Инеж, ее присутствие оседало на нем, как роса. Какая-то тайная его часть была шокирована, обнаружив, что он скучал по ней. Каз отогнал эту мысль. Сейчас он слишком глубоко увяз, чтобы прислушиваться к голосу разума.       Его стон снова огласил пустую комнату. Он запустил руку в штаны, зажав возбужденный член между ладонью и животом, поглаживая нежную кожу вверх и вниз, представляя, что это делает рука Инеж. Ее тонкие, женственные пальцы умело скользили по чувствительной нижней стороне. Те же самые умелые пальцы, которые могли в одно мгновение убить человека ножом. Бедра Каза рефлекторно дернулись. Это он определенно мог себе представить с достаточной точностью.       Каз мысленно заменил свои пальцы на ее и представил, как она гладит его, прерывисто дыша ему в ухо. Внутри словно свернулась тугая пружина. Да, да, да, воображал он ее голос, произносящий это, умоляющий его кончить. Ее голос срывался, как он никогда не слышал. Пожалуйста, ради меня, я хочу тебя. То, что он никогда не услышит.       Но Каз все равно подумал о том, чтобы перекатиться на нее сверху, ловя ее слова своим ртом, чтобы почувствовать предельно близко, как она двигается под ним. "К черту опыт", – подумал он. Этого было более чем достаточно.       Теперь он быстро двигал рукой уже без всякого стеснения. Пот бисеринками выступил у него на лбу и шее. Это не должно было занять много времени. Каз подумал о том, как запустил бы руку в ее волосы, чтобы поддержать ее голову, как будто она была слишком ценной и нуждалась в особом отношении. Он думал о том, как бы он ощупывал ее бедра, грудь, всю ее кожу не только руками, но и всем своим телом. О том, какой влажной она была бы, и как бы это ощущалось – наконец-то погрузиться в ее тепло...       А потом пружина резко распрямилась.       Это было так, словно сорвало клапан давления, и все его тело вскипело, а затем кульминация разорвала его на части с головы до ног.       Теплая жидкость растеклась по его животу, пока он пытался справиться с нахлынувшими ощущениями, сдавленно охая при каждом вдохе. В конце концов он затих, постепенно возвращаясь в свое тело, пока не вернулся полностью, а затем внезапно обмяк.       Он действительно только что это сделал. Мастурбировал, думая об Инеж. Красивой, доброй, смертельно опасной Инеж. Его инвестиции. Его самой доверенной наперснице. Его друге, в конце концов. Он только что украл ее изображение и использовал его в своих низменных целях. Каз хлопнул себя по лбу чистой рукой. Воистину, ничего святого.