Глава. 6 «Сыграть начистоту»

Гитара звенела в пальцах. Я знал этот рифф наизусть, но пальцы всё равно дрожали. Не от страха сцены — от другой дрожи. Внутренней, щемящей, почти как перед исповедью. — Слишком быстро берёшь, брат, — Лео недовольно поморщился. — Вечером нас точно освистают, если ты вот так понесёшься с куплета. — Влад не понесётся, — спокойно бросил Ноэ. — Он просто на нервах. Как всегда, перед игрой. У него это как настройка — не волнуйся. Я лишь хмыкнул, убирая с глаз прядь волос. Мелочь, но улавливал — он не просто меня выгораживал. Он знал. Уже знал. То, что я не говорил словами. Иногда дружба не в признаниях, а в молчании. В том, как тебя не давят расспросами. Не лезут с вопросами вроде "а почему ты не спишь по ночам?" или "почему ты вздрагиваешь от громких хлопков?". Просто подают гитару. Или дают сыграть соло в новом треке. Мы начинали с подвала у Лео. Сломанный усилок, микрофон, который фонит, и Ноэ, который в первый же день объявил: — Если мы и будем играть, то не для лайков. Только честно. Только то, что выгорело в нас до золы. Я тогда впервые засмеялся при них. Не громко. Почти себе под нос. Но они это запомнили. Теперь у нас был репетиционный зал, пусть и арендованный в старом спорткомплексе, пара своих треков и приглашение в Rage Room — единственный клуб в Лествилле, где играли живую музыку. — Ну, чё, кто поведёт? — спросил Лео, отстукивая ритм. — Начнём с "Dirt Sky"? Или с новой? — С новой, — сказал я, даже не подумав. — Если облажаемся, пусть хоть будет громко. Ноэ вскинул брови, усмехнулся. — Во мне умер поэт, Влад. Громко — это наш девиз. Погнали. Бас ударил в грудную клетку. Барабаны хлестнули, как кнут. Я поймал ритм, и мир исчез. Не осталось зала, звука вентиляции, даже собственного тела. Только звук. И голос, который больше не стыдился быть моим. Я вспомнил с чего все началось.

****

Тогда всё случилось почти случайно. Мы уже общались — не как лучшие друзья, но как те, кто понял друг друга с полуслова. Лео первым начал меня подтягивать в их разговоры, на переменах кивал, звал побросать мяч. Ноэ был сдержанней, присматривался. А потом как-то вечером мы задержались после подготовки к школьной вечеринке — сцена, пустой зал, клавиши на авансцене. Лео подошёл первым. — Ты же на гитаре играешь? — Немного, — пожал я плечами. — Сам учился. Без теории. — Самый кайф, — сказал он. — У меня бас пылится. Хочешь попробовать? — У нас нет вокала, — добавил Ноэ, усевшись за пианино. — Я не пою. И ты, Лео, орёшь, как будто тебе ногу отдавили. — Нормально я ору! — возмутился тот. — Это называется хардкорная подача. Ноэ фыркнул, коснулся клавиш. Несколько спокойных аккордов. Я не удержался — сел рядом, нащупал гармонию, дополнил. Мы переглянулись. В тот момент между нами, тремя парнями, будто натянулась тонкая, но прочная нить. Связь. Без громких слов. Без дружбы «в лоб». Просто — музыка. — Надо попробовать собрать что-то, — сказал Ноэ. — Без понтов. Просто — играть. Лео протянул кулак. Я коснулся его своим.

****

Гитарный рифф вибрирует в пальцах, как пульс. Лео отбивает ритм на барабанах — безумный, хищный, как он сам. Ноэ выдает свою партию на клавишах точно и уверенно, взгляд сосредоточенный, губы сжаты. Моя очередь. Аккорды ложатся под голос, и я начинаю петь. Голос — хриплый, с нажимом, будто вырывается не из горла, а из живота. Я пою о страхе, о том, что не отпускает. О тенях, которые ползут по стенам, даже если ты закрыл глаза. Парни слышат. Парни понимают. Это наша песня. Наша группа. Наш крик. Когда-то я думал, что не смогу быть частью чего-то. Что дружба — это не для таких, как я. Таких, кто всю жизнь был «лишним». Но сейчас — они рядом. Не как те, кто тебя жалеет. А как те, кто с тобой на равных. Лео щёлкает палочками, останавливаясь. — Ещё раз прогон? Или перерыв? — Прогон, — говорит Ноэ. — У нас выступление через два дня. Я киваю. У нас выступление. Мы — группа. Это не просто слова. Это реальность, к которой я всё ещё не могу привыкнуть. Пока Лео настраивает барабаны, я опускаю взгляд на гриф. Струны натянуты, как нервы. На секунду перед глазами вспыхивает картинка: грязные пальцы, чужое дыхание, и моя детская попытка не закричать. Я стискиваю челюсть. Прогон. Мы просто играем. Здесь и сейчас. Потому что прошлое не должно касаться их. Особенно — её. Лайи. Она появилась, как будто из другой жизни. Я не могу понять, как это вышло — что я начал ждать её взгляда. Что хочу, чтобы она улыбнулась мне, а не кому-то другому. Что хочу быть понятым ей — но не разобранным по кускам. Я боюсь. Потому что если она узнает… если они все узнают… — Влад! — окликает Лео. — Ты с нами? Я поднимаю глаза.  Секунда, и напряжение уходит. Я здесь. Пока что — здесь. — Давай, — говорю я. — Ещё раз с куплета. И музыка снова заливает всё вокруг. Репетиция закончилась. Мы ещё немного повозились с проводами, смеялись над тем, как у Лео барабанная палочка улетела прямо в выключатель, и в клубе на миг вырубился свет. А сейчас сидели с бутылками газировки в руках у пожарного выхода. Запах пыли, мокрого асфальта и старого металла — очень сентябрьский, с привкусом конца. — А вы думали, куда будете поступать? — спрашивает Ноэ. Он говорит это как бы невзначай, но я знаю, что он уже всё продумал. — Я решил. USC, — вставил Лео, потягиваясь. — Предпринимательство, бизнес-администрирование. Хочу свою охранную фирму поднять. Знаешь, не просто бодибилдеры с рациями, а комплексная защита — от частных домов до корпораций. Стратегия, технологии. Всё серьёзно. Я кивнул. Представил Лео в костюме и с планшетом, дающим указания десяткам людей — и да, это был он. — Ну а я, если всё пойдёт по плану, — сказал Ноэ, перекручивая в пальцах крышку от газировки, — я поступаю в юридический факультет при UCLA. Продолжу семейное дело. Он говорил спокойно, без пафоса, но я знал, как для него это важно. Его всегда злила несправедливость — особенно та, что маскируется под закон. Оба поворачиваются ко мне. Я молчу. Мои пальцы стискивают бутылку слишком сильно, и пластик чуть хрустит. Поступление? Будущее? Я не знаю, можно ли говорить о будущем, когда ты большую часть жизни учился выживать. — А ты, Влад? — спрашивает Лео. — Ты ведь круто пишешь. Может, музыкальное училище? Я слабо улыбаюсь. — Я не думал ещё. Всё… зыбко. Иногда кажется — просто хочу исчезнуть. А потом, когда с вами, думаю: а может, ещё не всё потеряно. Мы замолчали. В этих паузах рождалось настоящее. Лео хлопнул меня по плечу: — У тебя мозги и сердце. Это больше, чем у большинства. Ты ещё всем покажешь. Я не ответил. Только глухо кивнул. И внутри себя пообещал: если однажды выберусь из этой тени — всё, что у меня будет, я отдам тем, кто тоже был никем. Кто тоже когда-то молчал и терпел. — Милли тебя всё ещё мучает, или вы наконец поговорили, как нормальные люди? — усмехнулся Ноэ, хватая новую бутылку воды. — Если бы. — Лео закатил глаза. — У нас вечный квест: то «мы просто друзья», то «а помнишь, как мы целовались». А потом снова ноль. Но... — он криво улыбнулся. — По крайней мере, когда у нас все случилось, это было по-настоящему. Без этих игр. — Оу, так у вас уже… — Ноэ свистнул, слегка приподняв брови. — А мне ты говорил, что «ещё не уверен, всё сложно». — Ну, и было сложно, — огрызнулся Лео, — но ты бы видел, как она на меня смотрела. Это был её шаг, не мой. — Угу, а ты, бедняжка, просто поддался, — с ухмылкой подколол Ноэ. — Зато у меня с Сандрой всё чётко. Мы как взрослые. Без истерик, без игр. Мне, честно, даже немного страшно от этого. — Потому что слишком хорошо? — поддел его Лео. — Угу. И слишком реально. Я молчал. Эти разговоры между ними были обычным делом — откровенные, весёлые, иногда неловкие. Я в них почти не вмешивался. Словно наблюдал кино про чью-то нормальную жизнь, которая никогда не была моей. Но сегодня Лео вдруг повернулся ко мне: — А ты чего молчишь, Бэтмен? Неужто среди всех этих фанаток, что выстраиваются у сцены, тебе никто не приглянулся? Я пожал плечами. Хотел как-то легко отшутиться, но голос предательски дрогнул: — Мне... нравится одна. — Лайя, — уверенно сказал Ноэ. Я вздрогнул, опустив глаза. На секунду захотел провалиться сквозь пол. Удивительно — вроде бы никто не должен был замечать. Я всё время был осторожен. Или думал, что был. — Это видно, чувак, — усмехнулся Лео. — Ты на неё смотришь, как будто она тебе жизнь спасла. Я сжал кулаки, стараясь выровнять дыхание. — Она мне важна, — выдохнул я. — Я просто не хочу это... разрушить. Я всё могу испортить. — Да ты просто боишься, — сказал Ноэ без осуждения. — Я тоже боялся. Сандра казалась… слишком правильной. Я думал, я не дотяну. Но когда попробовал — оказалось, она просто человек. С сильным характером, да, но с теплом. С пониманием. — А Лайя, — добавил Лео, — она не сахарная. Видел, как она ответила отчиму тогда? Такая не сломается от твоей боли. Поверь, мы все это видим. Я хотел что-то сказать, но в горле пересохло. Эти слова — «твоя боль», «мы это видим» — звучали почти как обвинение. Но не было в них ни осуждения, ни жалости. Только принятие. Как будто они уже знали. Или, по крайней мере, чувствовали. Я опустил взгляд. На гриф баса. На собственные пальцы. Словно там можно было найти ответы. — Иногда мне кажется, — тихо сказал я, — что мне нельзя... ничего настоящего. Как будто то, что было, забрало это право. С мясом. Навсегда. На секунду воцарилась тишина. Даже город за окном замер. — Ты имеешь право, Влад, — сказал Ноэ. — Быть любимым. Быть счастливым. Даже если кто-то когда-то убедил тебя в обратном. Я сжал зубы. Чтобы не сказать «спасибо». Чтобы не заплакать. Потому что впервые — может быть, за очень долгое время — я чувствовал себя рядом с кем-то не грязью, а человеком. И это пугало меня куда больше, чем одиночество.