1

У тринадцатилетнего Сашки Воропаева огромный потенциал, острый язык, веснушки, тянущиеся мелкой россыпью от бровей до ключицы, только ему одному понятные шутки и очень много гонора на такое угловатое, нескладное мальчишеское тело. Из него веселье пополам с азартом плещут через край. Отец журит его шутливо, треплет по рыжим, как у него самого, волосам и грозит пальцем, говорит, мол, такими темпами к тридцати весь свой пыл и растеряет, компанией руководить не сможет. А Сашке всё ничего, жизнь только начинается, он ни о какой компании не думает. Читает Китса в оригинале под широким ветвистым дубом, играет в гольф и собирает карточки с любимыми спортсменами. Дергает за косички девочек и щелкает по носу мальчиков в какой-то частной школе, расположенной на одном вечно дождливом острове. У шестнадцатилетнего Саши Воропаева экстернат, гранд на обучение в Кембридже и первая юношеская влюбленность. Такая, которая с первого взгляда и кажется, что навсегда. Но в его случае, скорее, с первого совместного падения в пруд; с первой проглоченной лягушкой и с первой застрявшей в светлых волосах кувшинкой. Сбегает с занятий, чтобы сходить с ней в кино на премьеру нового фильма, затем получает закономерный нагоняй от родителей и повторяет снова, и снова, и снова, до тех пор, пока родители не махнули рукой, а она не согласилась с ним, Сашей, встречаться. Радости тогда не было предела, а там и график получилось скорректировать, и за учебу взяться с новыми силами и энтузиазмом. Было для кого стремиться к светлому будущему, было для кого обзавестись стабильной, перспективной работой. А потом его «навсегда» уводит Андрюша Жданов, приехавший погостить с родителями на каникулах. И порывистый, пылкий Саша Воропаев клянется, что больше никогда и ни за что не влюбится. Сестры его гладили по плечам, успокаивали, просили не горячиться. Кира — потому что боялась, что Саша набьет глупому Андрюше рожу, и родители его накажут. Она тоже влюбилась, но тогда Саша для нее все еще значил чуть больше, чем будущая одержимость. Кристина — потому что беспокоилась, что брат начнет ото всех закрываться. Беспокоилась не зря. У тридцатипятилетнего Александра Воропаева реализованный потенциал, острый язык, мерзкий характер, две гранитные плиты на Новодевичьем с черточками между дат и выгорание, только чудом не перешедшее в тяжелую депрессию. А еще плотный стояк на ждановскую секретаршу и чувства такие, каких быть не должно, он такое перерос и вообще не его это, ему подкинули. Как подкинули в воздух его дипломат, его самого с десяток раз уж точно (возможно, и больше, просто считать он уже устал), и всё это всего за полтора месяца, что одно очкастое недоразумение работает в «Зималетто». Он вьется вокруг нее змеей, кусает, а толку-то. Непробиваемая. Бросает только выразительные, режущие взгляды из-под очков, кидает строгое «Александр Юрич», так, что его припечатывает. И яд приходится собирать в салфетки и уносить с собой на работу. Он нападает, наблюдает, задает вопросы, на которые от более… В общем, от более получил бы пощечину. Ищет, что цепляет, — не находит. Красивых видел, умных видел, умных и красивых видел, а Пушкарева умная, но не самая, да и красивой ее не назовешь, обычная. Интересная — безусловно. А вообще просто нелепая. Напоминает ему кого-то, жаль, уже не вспомнит кого, но роняет также. А вот целуется не также. Он бы в жизни не поверил, что у Пушкаревой кто-то был до. Он бы в жизни не поверил, что это не он будет зажимать девушку по темным углам (тем более Пушкареву), а она его. Но имеем, что имеем, и не то чтобы он против, может, наконец, отболит. Но вот уже вторая, третья, четвертая… десятая встреча, а он все так же целует, а она все так же отвечает. И тряпки ее волшебным образом куда-то исчезают. Не сразу — постепенно. Часть, конечно, все еще хранится у него в шкафу — из тех, что она забыла после очередной встречи, он не стал ей возвращать, а она и не вспомнила, что у нее они когда-то были. И новые вещи тоже постепенно переезжают к нему. Вместе с Пушкаревой. Нет, Екатериной Валерьевной. Нет, Катей. Нет, Ка… —…Катенька — Шепотом на выдохе, а потом языком по шее, ключицам, плечам. До его стонов, до ее хрипов, и снова-снова-снова, пока заря не займется. Не отболело. И хотелось бы верить, в ближайшее время и в дальнейшем будущем не отболит ни у него, ни у нее.