6 ( Рубашка)

— Нет, ну в общем и целом ты был прав, когда говорил, что наша Катюша и Воропаев не сработаются.  — Слышу иронию в голосе. Малиновский, объясни. — А то ты не заметил, Жданов. Дверь в конференц-зал распахнулась прямо перед носом. Малиновский едва успел отскочить, а Жданов едва успел подхватить его под руку, чтобы тот, не дай бог, не разбил свою умную, но дурную голову (хотя лучше бы, наверное, разбил и на время избавил его от своих подковерных игр). Воропаев выскочил злой, взъерошенный, запыхавшийся, со съехавшим набок галстуком. Смерив компанию Жданов-Малиновский недовольным взглядом, он, одернув пиджак, пронесся мимо. Клочкову с подносом он или не заметил, или не захотел замечать, потому что поднос с громким металлическим «бабах!» прокатился по полу, а кофе теперь коричневыми пятнами то там, то тут вокруг и вдоль по коридору. Модерн, что с него взять. Малиновский недовольно цокнул. Белым туфлям несправедливо досталось. — А знаешь, почему? Потому что Пушкарева твоя его довела. — Да причем тут Катя, я понять не могу, Малиновский! — Ты посмотри на него: на семь бед один ответ. И вот так всегда. Жданов предпочитает не замечать очевидное, а Катенька выходит из конференц-зала донельзя довольная, с красным на щеках и вниз по шее. И в ужасно розовой, ну мерзотно розовой, да в общем, ядовито розовой мужской рубашке. Воропаевской. Он такие надевает только когда настроение у него по содержанию кислотности едва ли уступает рубашке, скорее даже превышает, так что индикатор зашкаливает. Вчера он был в ней на совете директоров. А сегодня в ней по офису расхаживает уже Пушкарева. Кислоты в ней тоже с появлением рубашки добавилось, а вот любезности к их с Жданчиком дуэту, наоборот, поубавилось. Причем резко и без вазелина, такая себе игра в горячо-холодно, но ужасно неприятно (оказывается) быть тем, кого по термометру вверх-вниз пускают, а не тем, кто. — Андрей Палыч, Роман Дмитрич — удивительно, что вообще заметила. — Виделись уже, Катенька, — Малиновский улыбается самой гаденькой улыбкой из тех, что есть у него в арсенале, и тут же чувствует, как ждановская рука сжимается на сгибе локтя сильнее. Сука. Пушкарева в их сторону больше не смотрит и идет, нет — плывет! В сторону своей конуры. — Что ты так завелся, Малиновский. То, что Катя Воропаева изводит, нам только на руку. — Святая простота, где ж ты был раньше, когда нимбы раздавали. Малиновский из захвата руку выдергивает, брезгливо морщится, аккуратно переступая лужу. Теперь со Ждановым их разделяет глубокая пропасть из непонимания и дешевого американо. — Не цифрами она его изводит, Андрей Палыч, далеко не цифрами.  Жданов смотрит на него своими большими коровьими глазами, Малиновскому только и остается, что удивляться, каким образом он столько лет Киру за нос водил, если сам… Ай, черт с ним, дурак. — Сам дурак. — Жданов лужу переступать не спешил. — Наша Катя и Воропаев. И смех и грех, Малиновский, они же цапаются, как собака с кошкой. — Ты бы почаще обращал внимание на то, что происходит вокруг, друг мой. А то фирму вместе с секретаршей уведут. Или секретарша уведет фирму и жирный пакет акций. Жданов замолчал, побледнел, покраснел, а потом снова побледнел, испуганно смотря за спину Малиновскому. Рома обернулся.  Воропаев с пышным букетом пионов в охапку прошел в президентский кабинет. — Это он мне что ли принес?  Малиновский вздохнул, похоже, на свадьбе (если их, конечно, позовут) кого-то придется откачивать.