11 (Пост Апокалипсис! АУ)

А по пустыне шли двое. Последняя черта плазматического купола рябила вдалеке и плавилась от напряжения. Пустыня красной кляксой растекалась на карте нового времени. Барханами возвышались впереди радиоактивные, насыщенные всевозможной гадостью пески. — Я тебя тогда не понял. Не успел. — Меня никто тогда не понимал. Я сама себя не понимала. Он спотыкается о присыпанный песком металлолом, а Она по привычке ловит. Раньше было наоборот, но раньше было так давно, так давно, что уже всего и не вспомнить, они падали так часто, не думая совершенно, калечили нежные хрупкие тела, пока те не выдержали, не треснули по швам, вывернув к ногам друг друга всё своё нутро. Оно смешалось меж собой и стало целым, единым, пока красный песок не разъел и его тоже. Он и Она без всяких. И никакого А.Ю.В., и никакой Е.В.П. — Забавно получилось. Мы с тобой возвышаемся над обломками цивилизации, над кладбищем нашего общего мира, суженного до размеров разрушенного мегаполиса, из которого нельзя выбраться, погребенные — и ты, и я — в его былом величии. Только у тебя красивая полимерная оболочка, почти такая же настоящая, как и та, что была когда-то. Плазма защищает твои микросхемы, плотно обнимая их своим мясистым жирным веществом, имитируя кровь и плоть. Только толку от этого никакого нет. Красота сейчас — понятие бессмысленное, красивой тебя никто больше не назовет, и некому на тебя тут больше смотреть, кроме меня. А я — жалкая жестяная банка, мои шестерни давно стерлись, щели склеены гудроном. Развалюха, собственно, такая же, как и на момент нашей с тобой последней встречи. Как там тот ресторан назывался? «Мармеладов»? У него микрофон давно запылился, провода расслоились, и контакты стали чаще отходить, а заменить нечем. Его голос доносится глухо изнутри металлического шара, заменяющего голову. Тональность тоже скачет, и будь у кого-нибудь из них настоящие уши, звук показался бы до боли неприятным. — А не всё ли равно? Нет теперь ни «Мармеладова», ни «Бон аппетита». — «Бон аппетит», значит. Хороший был ресторан, но устрицы — дрянь. — Ты не можешь помнить, какими были их устрицы на вкус, Саша. Саша. Саша. Саша. Шестерни с усилием скрипят, перещелкивают. Звук тонет в пространстве, как сахар в теплом молоке. Давно это было, чтобы он — и Саша. — Вкус, может, и не помню, но факт остается фактом. Устрицы у них — дрянь. Дрянь. Дрянь. Дрянь. Старые искусственные нейромедиаторы вот-вот и вспыхнут, но смазка вовремя попадает внутрь, механическим движением втираемая в сколы чужой рукой. Дряни было две, но, на его счастье, он вынужден бродить по пресловутому красному нигде со второй. Первая его достала, и он без сожаления избавился от диска с ней, как только выпала возможность. И зачем оцифровывали? Бестолковая совсем. Он — если это всё ещё был «он», и если тот, кого он подразумевает под «ним», некогда являлся неким А.Ю.В. — радовался, по крайней мере, настолько, насколько позволял скудный спектр предусмотренных его оболочкой допустимых способов выражения. — Как скажешь. Песок хрустит под ногами. Стена купола зеленеет вдали, они идут молча, по пути собирая диски и болты. До края не больше километра. А что там за ним? Раньше никто так далеко не ходил, а если и ходили, то никогда не возвращались. Он не знает, пыталась ли она раньше ходить за черту, она никогда ему об этом не рассказывала. Когда они впервые встретились в новом времени, по лицу ее, сверкающему в лучах умирающего солнца, темными маслянистыми дорожками стекала жидкость, издалека напоминающая кровь. Но у него времени осталось совсем мало, он отчаянно хватается за записанные на карточку воспоминания, крутит и вертит в полой голове, пытаясь собрать их в кучу, да всё бестолку, только сильнее становится разрыв между тем, что было, и между тем, что есть сейчас. Из песка пришел, в песок уйдет, конечно, но перед этим хотелось бы увидеть больше, чем барханы, усыпанные костями и болтами. — Помнишь, как мы с тобой…? — говорит он, и смутная надежда проскальзывает между скрипами его чахнущих динамиков. — Это было не с нами, Саш. Она не оборачивается, продолжая идти дальше. На ее корпусе отражается зелень от плазмы, покрывающей купол, и на секунду, всего на одну секунду, он может почувствовать запах свежей травы, вспомнить ту самую весну, тот злополучный обед в ресторане и прощальный танец… Прощальный танец где? В реальность он возвращается стремительным толчком, который сопровождался звуком трения металла о резину. — Осторожнее, Саша. Мы почти пришли. И правда. Опираясь на чужую руку, он оглядывается. Купол рябит в нескольких шагах от них, сквозь стену не видно ничего, только отражение. Странное дело, он стоит с ней рядом, но в отражении она держит под руку кого-то другого. У этого другого тоже, видимо, оболочка из новенькой, не запыленной годами, проведенными в пустыне, плазмы. Голова другого не похожа на сферу, у него есть глаза и даже нос, как у тех, кто были до. Его руки не покрыты коррозией, а ноги выглядят крепкими, он твердо стоит на земле, стоит только ему — нет, им, потому что Саша делает то же самое — вырваться из чужой хватки и подойти вплотную к зеленой стенке. Она — та, кто рядом с кем-то другим, — тоже отличается от той, что стоит за его левым плечом. А.Ю.В. и Е.В.П., понимает он. Это они, собственной персоной. Давно, казалось бы, исчезнувшие, разъеденные песками и всеми забытые, они находились по ту сторону стены и улыбались! Как нахально и зло они ему улыбались. — Саша… Он впервые слышит в ее механическом голосе столько помех, что можно принять за ничто иное, как голый неприкрытый ужас. Он думает, ее страх направлен на тех, кого они видят в отражении, и никогда еще так не ошибался. Он тянется вперед, желая схватить А.Ю.В. за лацканы новенького выглаженного пиджака, встряхнуть как следует. Его рука, ржавая, покрытая трещинами в черных масляных подтеках, проходит сквозь. За ней проходит все его несуразное тело, но даже так он ловит воздух. Исчезли. Исчезли. Исчезли. Трубят искусственные мысли. Пустота вокруг звенящая, он чувствует, как растет напряжение внутри работающих на износе микросхем. На периферии маячит ее беспокойная фигура, о, она действительно красивая, яркая и строгая, она стоит там в нерешительности, и черные-черные густые слезы снова текут по ее щекам. Она говорит ему: — Только не снова. **** Последняя черта плазматического купола рябила вдалеке и плавилась от напряжения. Пустыня красной кляксой растекалась на карте нового времени. Барханами возвышались впереди радиоактивные, насыщенные всевозможной гадостью пески. А по пустыне шли двое.