Глава сорок четвертая. Цугцванг: Epic

      Поковыряв наконечником острия, Мэй замечает, как под тонким слоем обоев неумолимо крошится стена, сделав шаг назад, Мэй окидывает пустым взглядом красное полотно, что оказалось то тут, то там испещрено продолговатыми царапинами. Она тяжко вздыхает, не зная, что делать, собственная комната уже давно видится тюремной камерой, которую, казалось бы, незачем покидать. За пазухой она чувствует скрежет свернутого пергамента, она хранила последние слова Зуко, словно в надежде, что именно они откроют ей врата в рай. Внезапный стук, Мэй вздрогнула обернувшись, приоткрыв дверь и тактично заглянув, ее лишь кивком головы поприветствовала мама. Мэй сглотнула, боясь, что мама тотчас же возмутится тем старательным невежествам, которое она оставила на стене. Каждая полоса — зря прожитый бессмысленный день. День еще одного непомерного и напрасного ожидания, ожидания, что тоска расступится, что скука испарится, уступая место эмоциям, уступая место жизни, жизни, которой у Мэй никогда не было, но всегда так хотелось. Мэй поджимает обиженно губы, ведь мать ничего не замечает, или столь умело делает вид — ее лицо полно холодного безразличия, даже отрешения, но Мэй пугается, стоит матери прираскрыть дверь шире, переступив порог. Замурованная, точно украденная принцесса в башне — Мэй коротала свои дни, уплывая далеко-далеко на корабле собственных помыслов в мир невообразимых фантазий и грез, даже не подозревая, что когда-нибудь ее разбудят. Мать вошла бесшумно, лишь на мгновение заострив внимание на испорченной стене и содранных обоях, однако, ничего не произнеся, вернула дочери пугающе серьезный взгляд, передавая неизвестный свиток. Мэй отшарахнулась, точно боясь, что ее ударят, но лишь немного погодя, она перенимает загадочное послание, немедленно развернув которое, ее встречает почерк дяди:       «Спешу сообщить новость — в моей обители был пойман самый страшный предатель нашей родины — принц Зуко. Мичи, кто бы мог подумать — я в шаге от невероятной награды. Передай Мэй, что я отомщу за ее честь, пусть не тоскует. Пожелайте мне удачи…», — краткое послание без начала и без конца резко обрывается на самом интригующем. Глаза Мэй раз за разом пробегались по строчкам, где упоминался принц Зуко, и с каждым разом ее дыхание учащалось, сердце заходилось, а к щекам приливал жар. Прижав письмо к груди, Мэй в надежде смотрит на мать, а та лишь поджимает многозначительно губы и прячет в пол глаза, не решаясь потревожить столь трагичный момент. Каждая все поняла, но каждая и молчаливо осеклась, задумавшись.       — Первым же паромом я отправляюсь на кипящую скалу, передай, пожалуйста, дядиному сослуживцу. Сегодня же мы отправимся вместе, — а Мэй просияла, голос ее стал наполненным жизнью, а лицо нежным, казалось, тоска и перманентная боль отступили, скука, точно занавес, что наконец приподнялся. Мичи, нахмурив брови, наконец посмотрела сурово на дочь, но, казалось, Мэй это не напугало, а лишь наоборот, она подбежала к матери, словно видя ее в первый и последний раз, в прощальном жесте мягко касаясь ее пальцев. Взгляд матери дрогнул, она сдержала слезы, но все же произнесла:       — Ты должна донести эту весть принцессе, также, как и мы с твоим отцом — Хозяину Огня… — не успевает договорить, как Мэй в неверии отступает.       — Нет… — шепчет одними губами, воочию, как никогда она ощутила, что ее родители — ни что иное, как — обыкновенные предатели. Предатели ее любви и сердца, которым чуждо что-то кроме бестолкового служения.       — Тогда нас заподозрят в измене… — сурово произнесла Мичи, помотав головой, сложив на груди руки. — Это узнается, Мэй, я не хочу быть под подозрением…       — Азула сама всегда под подозрением! — злорадно подметила Мэй, начиная судорожно бегать по комнате и впопыхах собирать все самое необходимое: ножи побольше, поменьше, потолще и поострее.       — Не сравнивай — тебе и не снился ее статус! — упрямо заслонив собою выход, воинственно посмотрела на нее мать.       — Как вы мне все надоели! — взбеленилась, повесив через плечо гремящую сумку, в противовес встав напротив матери.       — Ради святого духа — одумайся! — нещадные попытки вразумить, что лишь сильнее разжигают в Мэй огонь обиды.       — Нет у меня ничего святого, мама! Нет! — отталкивает ее в сторону, освобождая путь. — Дядя наверняка уже отправил извещение самому Хозяину Огня, так что можете не переживать. За себя я смогу постоять, вам лучше сжечь письмо и прикинуться дураками!       — Но ты! Откуда могла узнать ты? — а мать хватает ее за локоть, не отпуская, а Мэй грубо одергивает и сбегает по ступеням вниз.       — Скажите, что я перехватила письмо… — это было последнее, что она произнесла прежде, чем выбежать на улицу.

*      *      *

      Вздрогнув, точно в груди перехватило дыхание — Сокка распахивает глаза, пальцы ведущей руки обжигает холод металла. Едва расступается пелена из черной мглы, стоило глазам пообвыкнуться, как по изъеденному тенями потолку он замечает пролегшие длинные трещины. Рука все еще инстинктивно сжимала что-то холодное, голова как в тумане, обернувшись, приподнимая запястье, в котором пролегла уже знакомая тяжесть, Сокка с неверием осматривает стремящийся ввысь меч. Плюхнувшись на собственную койку, с вожделением и изумлением гладит таинственную находку, с подозрением осматриваясь. Никого. Зуко, должно быть, заступил на службу. Сокка поморщился от давящих болей, что окольцевали виски, все происходящее как во мгле, его покачивало, он испытывал истошную усталость, при этом невероятное чувство бодрости, словно ему приснился самый долгий удивительный сон. Подбирая ноги и рывком поднимаясь с постели, Сокка подходит к потускневшим свечам, чиркает огниво, поджигая сразу парочку свечей. Ему даже показалось, что он все еще спит: черный как смоль, твердый как алмаз — космический меч, что отливал ему Пиандао, тот самый, который Сокка с такой заботой обтачивал перед отлетом сюда, и который в суматохе потерял, безутешно похоронив на дне кипящего озера. Благословение чудом коснулось его плеча, подарив утерянное, Сокка испытал щекотливое воодушевление, что возбуждением уносило его рекой наслаждения, он как никогда ощутил себя особенным, то и дело щипая за разные места, в суматохе пытаясь проснуться. Твердый, острый, грозный, плоский и длинный — как бы Сокка не пытался убедить себя в эфемерности происходящего — ему никак не удавалось выбраться из столь правдоподобного видения. Заслышав какие-то разговоры, переполошившись, Сокка тотчас же пригнулся, ложась на пол, крадучись подползая к кровати, с которой так неаккуратно сползала простынь, откинув которую — он вскрикивает, от испуга попятившись: откуда-то из недр, пробиваясь через мрачные тени — на него в упор посматривала синяя маска. Сокка замер, точно она живая, точно неустанно следит за ним, как если бы хищник притаился, подкарауливая жертву. Мгновения тянулись, пока завораживающее внимание маски окутывало темным шлейфом, она была словно та самая ожившая страшилка из глубокого детства, которой то и дело пугали родители. Всегда так страшно, но каждый раз охота послушать снова, — Сокка, оттаяв от оцепенения, заталкивая найденный чудом меч поглубже под кровать, раболепски тянется к уединившейся под темным углом маске, в глубине души опасаясь, что она разинет пасть и вцепится демоническими зубами ему в руку. Пальцы скользят по лакированному дереву, легкая, на ощупь приятно холодная, Сокка вытаскивает ее, разглядывая с разных сторон — на свету весь шарм ее хтонического безумия рассеялся, теряясь в обыденности деревянных волокон и незамысловатых узоров. Сокка даже усмехнулся, ведь она совсем-совсем нестрашная, глупость это все какая-то, — его губы растянулись в глумливой полуулыбке, он сам над собой потешался, осуждая за необоснованную трусость. Костяшки пальцев демонстративно касаются поверхности маски, постукивая. Сокка нахмурился, испытывая жар, что прилил к его щекам, разгоняя стыд по венам. От самобичевания его отвлекает настойчивый топот в коридоре, одним резким движением закинув маску под кровать, Сокка бросился в спешке собираться, перерывая безуспешно комнату в поиске собственных вещей.

*      *      *

      Дребезжащие капли срываются с холодной металлической лейки, тонким слоем заливая обнаженное тело, растекаясь по конечностям узкими змеями, точно устья реки. По коже поползли почерневшие капли, и чем сильнее поток воды — тем насыщенней становился черный, — Зуко касается ладонью предплечья, смывая краску, он прикрывает веки, задирая голову, обдавая лицо обволакивающей влагой, он чувствует, как вода пытается просочиться вглубь самых потаенных мест. Его руки обхватывают лицо и ведут ввысь, пальцами зарываясь в волосы, Зуко лишь сильнее ерошит их, скобля кожу головы, пока по плечам вновь разбегалась подкрашенная вода. Он берет кусок дубового на ощупь мыла и с безжалостностью натирает лицо, взмыливая волосы, смело раскатывает по груди, опускаясь ниже, пальцы сжались, а мыло выскользнуло, со шлепком приземлившись на каменном тусклом полу. Зуко поморщился, моментально ощутив злость — настолько сильную, что ему захотелось вырвать с корнем кран, разбить окна и уничтожить зеркало. Под умиротворяющий шум льющихся струй, Зуко бороздит ладонями по своему телу, ощущая твердость и силу напряженных мышц, покрытых тонким слоем упругой кожи. Он взглянул на свое отражение, замечая, как растаяла краска, после которой у Зуко едва потускнели белые волосы, он касается пальцами, тщательней оттирая их до тех пор, пока цвет не вернул присущую ему легкую перламутровость. Он придирчиво рассматривал себя, разгадывая в отражении лишь очертания, издалека и только по пояс, и как только он всматривался в собственное лицо, он как никогда считал его ужасным. Самый поганым, посредственным и лишенным хоть толики привлекательности, — казалось — он ненавидел себя, сначала за шрам, но избавившись — разглядел в себе полчище иных недостатков, которые раньше были незаметны за толстым слоем ороговевшей кожи. Он брезгливо отвернулся, ссутулился, осуждая себя за, как ему казалось — излишнюю худобу, ему было противно видеть себя таким — он считал себя слабым. Весь его мир потерял былые краски, превращаясь в пустой темный угол, лишенный даже маленьких радостей, его атаковала грусть, с которой он как не старался — не мог справиться. Он без конца вспоминал дворец, вспоминал семью, вспоминал Азулу, — и чем сильнее его укачивало в этой лодке воспоминаний, лишь отдаляя от берега — тем сокрушительней показалось ему собственное будущее. Он ненавидел себя за предательство, — раскрыв ладони и растопырив пальцы, Зуко наблюдал, как меж них заструились капли. Казалось, что нет в этом мире ему пристанища, что навсегда теперь ему суждено быть принцем в бегах, тем от кого отказался собственный народ, собственная семья и собственная сестра. Почему-то мысли о ней жгли его раскаленным железом, ни на секунду не отпуская, когда он был рядом с ней, когда они дышали одним воздухом — он ненавидел ее столь же самозабвенно, как и желал, это можно было бы сравнить с уничтожающим все — пламенем, вместе с тем дарящим тепло и свет. Он оказался на перепутье чувств, оказался пленником собственных решений, с ужасом осознавая, что его жизнь ничтожна, пуста и бессмысленна — она потеряла краски ровно в тот момент, когда он вырвался из цепей дворца, выбрав свободу. Сжав пальцы в кулак, навзрыд закричав, он с размаху ударил мокрую скользкую стену, моментальная, ломающая в нескольких местах боль отозвалась по всем костяшкам, кожа съеживалась под острыми углами, по его пальцам растеклась темная как уголь кровь, которую Зуко без сожаления смыл. Хватило всего нескольких секунд, чтобы раны на его глазах затянулись, не оставив даже синяка, — он воочию видел, что проклятием духов его жизненный цикл теперь бесконечен. Это пугало, отвращало и заставляло содрогнуться от бессмысленности столь щедрого подарка. Зуко никогда не задумывался о том, что же будет с ним после смерти, верны ли россказни про загробный мир или это все складный миф, конечность любой жизни была данностью, которую было бы бессмысленно оспаривать, но которую не ощущаешь, о которой никогда не задумываешься. И настал тот час, когда принц Зуко испугался быть вечным, испугался этого отягощающего чувства нестерпимой боли от гнусности происходящего, от тусклости красок и безвкусной еды, — неужели в этом он проведет всю жизнь? Неужели его путь бесконечен, неужели ему суждено увидеть конец света? — столь фундаментальные мысли депрессивной лавиной вскружили ему голову, он оперся о стену, прижавшись спиной, скатился вниз, до самого пола, закрывая руками лицо. Ему было так тоскливо, так не по себе, он ощутил страх, что делает что-то неправильное, что вся его жизнь — она не имеет смысла, что теперь для него имеет смысл лишь скоротечность чужой жизни. Вода гурьбой валила на него, точно стена ливня, смывая с его щек едва выступившие слезы, пока он с надрывом думал, что жизнь его сестры конечна, что, возможно, у них не так много времени, что, может быть, он больше никогда ее не увидит… ему приходят воспоминания минувших дней, когда он, окруженный свитой из множества прекраснейших девушек — получал одни лишь поздравления, напутствия и комплименты. Это было его четырнадцатилетие — единственное светлое воспоминание, которое сохранилось с тех лет, и спустя несколько месяцев его жизнь будет оборвана и никогда не станет прежней. Он бы солгал, если бы сказал, что не винил в случившемся Азулу, — он знал, он чувствовал, он был уверен, что под влиянием своих жадных неуемных амбиций, не стерпев ревность и конкуренцию — она сделала один необдуманный шаг, после которого он потерял все. Хотел ли он ее убить? — он уже сомневался. Хотел ли он мстить? — он уже не видел в этом смысла. Тогда чего же вы хотите, ваше высочество?..       Всю тяжесть его дум прогнала не только вода, лихим напором омывающая и водопадом схлынувшая с плеч, а незнакомые и подозрительные звуки, что зароились за спиной, где-то со стороны входа. Зуко напрягся, поворачивая кран, закрывая воду, капли торопливо скатывались с подбородка, разбиваясь о тяжело вздымающуюся грудь, он сглотнул, прислушиваясь. Шум открывающейся и тотчас же захлопнувшей двери, а затем несколько шагов, сопровождающихся недобрым лязганьем доспехов. Зуко остерегающееся обернулся, его зрачки сузились от света небольшого окошка, что примостилось почти под самым потолком. Страх иглами вонзился где-то под грудью, сковывая дыхание, — Зуко проводит ладонью по лицу, стирая капли, откуда-то издалека, со стороны узкого прохода из раздевалки показалось двое солдат, что тотчас же остановились, застав принца. Опершись рукой о скользкую шершавую стену, Зуко стоял к ним вполоборота, обнажив лишь лицо, он выжидающе смотрел, тогда как брови его сами собой грузно опустились. Некогда товарищи посматривали на него с пугающим сомнением, словно не решаясь, Зуко перебирал в голове все, что прямо сейчас будет с ним происходить, он бы солгал, если бы сказал, что его сердце не трепещет, не испытывает волнения.       — На выход! — грозный приказ, пока пальцы Зуко ползут в собственные волосы, сжимая, по коже заструилась еще теплая вода, губы сжались, он насупился, стараясь сохранять невозмутимость и не отдаваться панике.       — Разрешите хоть одеться?.. — начал осторожно, приподнимая взгляд, бросаясь в сторону раздевалки, а солдаты, стоило Зуко дернуться — едва потянулись к оружию, заставляя отступить.       — Нет. Ты понял приказ, — услышанное казалось таким отдаленным, усиливая пульсацию в голове, его дыхание становилось едва ощутимым, Зуко распахнул в неверии глаза, однако не посмел перечить, лишь сделав несколько шагов, после чего пленители схватили его за руки, шею и насильно потащили прочь. Едва вырвавшись, Зуко успевает схватить полотенце и хоть немного прикрыть нижние части своей наготы, после чего его выволокли, точно злостного преступника. Руки сдавливали, в творящейся суматохе он едва мог различать происходящее, влажные ступни то и дело норовили поскользнуться, к распаренной коже тотчас же налипла грязь от солдатских сапог. Он видел удивленные и перешептывающиеся в страхе лица, с которыми еще совсем недавно он делил трапезу, теперь же они шарахались, точно узрели призрак. Не сопротивляясь, не пытаясь начать диалог, Зуко лишь беспрекословно повиновался, после чего хватка надзирателей ослабла. Они грубо швырнули его на лестницу, заставляя подниматься вверх, расталкивали идущих навстречу, а до Зуко то и дело долетали смешки и скабрезности, что шлейфом шли за ним по пятам. Он старался не думать о недостойном положении, в котором вновь оказался, пытался не замечать острого чувства стыда, которое до красноты ранило его самолюбие, он был прилюдно унижен, растоптан и даже осмеян, — однако лицо его не спускало серьезности, полное решимости. Двери распахнулись, впуская на третий этаж, протяженная зала оказалась переполнена не только толпящимися солдатами, но и вскриками ужаса, недобрыми перешептываниями. Где-то там, за густой стеной людей виднелась распахнутая дверь, ведущая внутрь ужасающей темноты, уже издалека в нос ударил навязчивый и такой отравляющий запах смерти. Стоило завидеть приближающегося Зуко в компании соглядатаев, как толпа стала беспрекословно расступаться, с недоумением переглядываясь. Оживленное бурление голосов стало смешиваться, порождая неразборчивый лепет, и там, возле распахнутой двери, совсем одинокий, сидел на коленях сгорбившийся Сокка. Плечи его сотрясались в агонии, он закрывался руками, истерично всхлипывая, — надзиратели грубо толкнули в спину и Зуко повалился чуть поодаль, сгибаясь пополам. Колени больно приземлились о каменные плиты, капельки воды оставляли перед глазами прозрачные следы, все происходящее словно кошмарный сон. Его запястья безжалостно обмотали веревками, да так, что она до саднящей рези впивалась в кожу.       — Так-так-так… — голос, от которого вздрагивают присутствующие. Зуко неспеша приподнимает взор, а из распахнутой камеры напыщенной походкой победителя выходит Варден. Свысока оглядывая собравшихся, минуя потерявшегося в истерике Сокку, бросив перед его носом отрубленную руку, Варден идет дальше, останавливаясь возле принца. Жадно схватив его за волосы, он оттягивает его вверх, вынуждая послушно всмотреться в лицо. — Принц-предатель собственной персоной! — демонстративно указывает на него, солдаты протестующе зашептались, переполох набирал новые обороты. — Думал, что сможешь меня обмануть? — вцепился в него колючим взором, оказываясь настолько близко, что почти обдавал своим дыханием.       — П-прости… Зук-ко… — с надрывом произнес Сокка, оборачиваясь, а на нем лица нет: красный от побоев и слез, Зуко рассматривал его какие-то мгновения, а затем его отвлекли шаги, что раздались из опечатанной камеры. Двое солдат вынесли носилки, закрытые плотной белой тканью, что насквозь пропиталась кровью, а под ним бугристое неоднородное содержимое — точно несли не человека, а его отдельные составляющие, сваленные в кучу. Сокка и не заметил, как носильщики остановились возле его ног, подняли посиневшую руку и закинули под покрывало, с полным отрешением на лице удаляясь.       — Нет… — шепотом, на исходе сил, жалобно промямлил Сокка. — Папа… — после этих слов, его горестное лицо исказила гримаса нечеловеческой боли, он разрыдался пуще прежнего, Сокка оказался разбит и сломлен. Глядя на него, принц Зуко почему-то испытал облегчение, мимолетное удовлетворение, словно в какой-то момент увидел в нем себя самого. Он ненавидел себя за былую слабость, словно больше не мог ее себе позволить, но всматриваться в чужую печаль, падение и страдания — казалось чем-то приятным, чем-то, что дарило так долго искомую — отдушину. И нигде, ни в единой части сознания у него не родилось чувства вины, сострадания или сожаления, — чудовищность происходящего порождала в нем лишь осторожный интерес и необъяснимую уверенность в собственной безнаказанности.       — Варден, сэр, — обратился к нему подчиненный, после чего начальник тюрьмы отпустил Зуко. — Мы все перепроверили: замки были заперты, ключи не пропадали из-под надзора, оружия, способного нанести такие повреждения — никто не уносил из оружейной.       — Кто-то, должно быть, пронес с собой незаметно… — Варден оглядел с презрением собравшихся, ни разу не взглянув на Зуко или даже Сокку, будто не подозревая. — Хорошо, разберемся с этим потом, сейчас приказ таков: этого, — указывает он на Зуко. — В камеру, другого в изолятор, — ткнул на все еще пребывающего в раздрае Сокку. — Немедленно отправить извещение в столицу на имя самого Хозяина Огня, — после этих слов Варден уставился на принца с такой злобой, с такой ненавистью, точно готов был стереть в порошок.       — Эй, куда вы меня ведете?! — запротестовал Сокка, стоило двум крепким парням подхватить его под руки и начать оттаскивать, он выгибался, точно умалишенный, кричал сумятицу, шепча странные вещи, словно не на своем языке.       — Этот совсем рехнулся, — брезгливо пожимает плечами Варден, посматривая Сокке вслед.       — Это Сокка — сын убитого повстанца, один из организаторов нападения в День Черного Солнца… — шепотом докладывает солдат.       — Вот это улов! — маслянно улыбнулся Варден, жадно облизнувшись, после чего уставился на Зуко с нездоровой страстью. — Дурачок и ренегат королевских кровей, — схватил он Зуко больно за ухо, отчего тот весь сморщился, едва всхлипнув, потянув с силой, заставляя встать, но не распрямиться, после чего Варден наотмашь бьет Зуко по лицу, вынуждая потеряв равновесие — снова упасть.

*      *      *

      Темное помещение, воздух в котором, казалось, застыл, обволакивающая разум — тишина, нарушаемая разве что стекающими откуда-то сверху невидимыми каплями, что сбивались в незримые лужи. Руки больно стиснуты веревками, точно ножами, прижатые за спиной, — Сокка мотает головой, резинка, сжимавшая волосы в тугой хвост — с щелчком лопается. Влажные пряди заслонили собой происходящее, он впопыхах вертит головой, пытаясь понять где он и сколько времени пробыл в забвении. Лишь изредка странные вкрапления невиданных ранее картин — застилали воспоминания. Тьма, смрад и льющаяся рекой кровь, крови так много, в ушах звон металла и зловещий хруст костей, ладони помнят ощущение оружия, что мягко входило в чужую плоть. Голос, чей-то настойчивый, окрыляющий голос, — воспоминания волной пытались пробиться сквозь одурманенное сознание, но словно что-то каждый раз мешало увидеть забытое воочию. Переведя дыхание, Сокка с тремором во всем теле думает о том, какой исполинский ужас испытал, стоило двинуться по обыкновению на службу, как почувствовал он неладное, стоило увидеть разбереженные лица солдат, и гульбище тел, толкавшихся на третьем этаже. Там, где в заключении прибывал папа, — Сокка без раздумий направился к пожарной лестнице, что по обыкновению должна была быть пуста, но не на этот раз: солдаты недовольно посматривали, плотной стеной спускаясь и поднимаясь. Первые мысли Сокки были переполненны надеждой, что отцу удалось каким-то чудным образом обвести вокруг пальца конвой и выбраться невредимым, — скованные запястья заныли, похолодев еще ощутимее. Варден, криком приказывающий отворить дверь, скрежет тяжелого железа и смрад смерти, что донесся из вопиющей темноты, стоило свету озарить порог камеры, как наблюдавшие в одночасье солдаты ахнули. На полу виднелась уже подсыхающая лужа крови, где-то вдалеке Сокка разглядел ноги своего отца, и в тот самый момент он больше не мог себя контролировать. Что-то, что до поры до времени сидело внутри него трусливо сжавшись в комочек — в одночасье взорвалось бурным криком и неостановимой истерикой, стоило Вардену отправить на разведку пару солдат, что по частям вынесли руку. Сокка чуть было не потерял сознание от увиденного, схватившись за голову, он заверещал, точно его проткнули, на него моментально обратили внимание, с подозрением озираясь. Его тотчас же схватило несколько пар рук, когда он порывался броситься в гущу событий, а с его языка жалобно срывалось: «Отец!». Он кричал до срыва связок, так оглушительно, что поморщился даже Варден, — начальнику тюрьмы не потребовались разъяснения, он лишь приказал скрутить шпиона и прижать лицом к полу. Но Сокка не успокаивался, брыкался и лез на рожон, выкрикивая ругательства, проклятия и обещания мести. На его разгоряченные вопли, казалось, уже никто не обращал внимания, только старшина подошел к начальнику и украдкой что-то шепнул, поворачиваясь к Сокка спиной. А он брыкался, точно это могло хоть немного помочь.       — Давно в моей тюрьме не случалось подобного… — отрешенно и без каких-либо претензий, произнес Варден, а затем подошел к Сокке, и пленившие его солдаты — резко приподнимают с земли. И тут Сокка прошибла звериная ярость, он готов был вцепиться в лицо напротив зубами, точно кровожадный хищник, и, если бы не стиснутые за спиной заломанные руки — он бы себя не контролировал.       — Папочка твой, значит?.. — едкий прищур, а затем его шершавые пальцы схватили подбородок, больно сминая. — Сегодня ночью кто-то порубил его на куски, и знаешь, что? — загадочный взгляд и едва уловимая улыбка, от которой у Сокки мурашки пробежались по коже. — Я даже не буду разыскивать и наказывать того, кто это сделал, — а Варден вел себя так, словно с гордостью покрывал преступника. Сокка таращился на него, пока в голове проносились пугающие картины, вперемешку с озлобленными желаниями, которые он тотчас же захотел воплотить, сдирая кожу с напыщенного лица Вардена.       — Как ты сюда проник? — сжав сильнее челюсть, в гневе поинтересовался Варден, и не успел Сокка что-то ответить, как кулак с громким сотрясающим сознание ударом — примостился о его лицо, нанося тотчас же открывшиеся раны. Удары один за одним посыпались на него, пока он не мог отделаться от сковывающей со всех сторон боли, и даже эти подлые удары, которые понемногу сводили его с ума — не доставляли столько страданий, сколько осознание того, что его отца больше нет.       — Какая-то мерзость воспользовалась туманом и пробралась! — нанеся последний и самый звонкий удар, Варден, тряхнув рукой, с отвращением отошел. — Отвечай, с кем ты здесь! — Сокка молчал, стиснув окровавленный рот, уже плохо разбирая картинку перед заплывшими глазами. — Я все равно узнаю!       — С ним вошкался один, говорит кузен… — вмешался кто-то, чей голос показался знакомым, но Сокка уже не видел его, голова закружилась, ноги подкосились, и сдерживающие за спиной тюремные объятия тотчас же испарились — он рухнул на пол, точно его отшвырнули.       — Привести! — приказ, сорвавшийся в разъяренный крик, походивший на бешенный лай собаки. Дальше все как в тумане, — Сокка оглядывает едва тронутое светом мрачное помещение, здесь было душно, не хватало кислорода даже для того, чтобы сделать полноценный вдох. Сокка взмок и стал молить о помощи, едва шевеля губами, то и дело возвращаясь к убиенному отцу и в своих мыслях предупреждая об опасности. Он переживал за оставленную в одиночестве синюю маску, казалось, сильнее чем за себя самого. Оставленный в немыслимой тишине, едва дышавший, он вдруг распахнул уста, выгибаясь всем телом, чтобы во все горло закричать. Кричать так, что стены готовы были содрогнуться, а затем он застонал жалобно, практически навзрыд:       — Помогите… пожалуйста… кто-нибудь… помогите, — сказав последнее слово шепотом, он захлебнулся от накативших удушающих слез, грудная клетка непомерно сокращалась, а связанные за спиной руки приносили лишь ощущение безысходности. Он уставился в искаженный тенями потолок, что рисовал перед глазами расползающихся в разные стороны змей, губы высохли, он мечтал о глотке свежей прохладной воды. А затем змеи, рассекавшие потолки стали резвиться в реке, проплывая от одного берега к другому, вызывая у Сокка еще больший приступ жажды.       — Помогите… — едва шипя, выдавил из себя, а затем необъяснимое жуткое чувство, будто за ним — из темноты углов кто-то пристально наблюдает. Сокка встрепенулся, дернулся, облокачиваясь спиной о стену, в упор посматривая в черное пространство, ему стало не по себе, стоило теням отчетливо зашевелиться. Мгновения замешательства затягивались, пока Сокка гипнотизирующе уставился в одну точку, уже почти различая роящийся кишащий силуэт, не имеющий четких граней. Молчание прерывает оглушительный шлепок, что раздается практически возле ног, какое-то время он обезумевше смотрит в темноту, боясь отвести взгляд, словно что-то неизведанное будет готово напасть. Сглотнув, парализованный от ужаса, он опускает взор чуть ниже, едва касаясь пят, — по его хребту пробежался холодок, на затылке зашевелились волосы, он подобрался, прижимаясь к стене всем телом, точно пытаясь убежать, он запыхался, дыша через раз: перед ним наяву, различимая сквозь небольшое окошко света — бледная, уже синюшная, обескровленная и окровавленная — лежала рука собственного отца. Сокка зажмурился, замотав отрицательно головой, словно пытаясь побороть страшный сон, что вбирал его в себя, точно водоворот. Он считал про себя, считал до десяти, приводя в порядок дыхание, чтобы следом, как только сердце угомониться — открыть глаза вновь. Он закричал во все горло, стоило убедиться, что рука не плод его воображения и все еще лежит рядом. Он бился головой о обшарпанные стены, что казались мягкими, он извивался, точно уж на сковородке, все не спуская глаз с руки, что так и не сдвинулась с места. Его отвлек звук падения, глухой стук о землю, а затем что-то покатилось, словно кто-то уронил шар, который прямо сейчас бороздит мрачное пространство, интригующе приближаясь. В мелькнувшем свете, останавливаясь возле сведенных ног, закатив глаза от боли, распахивая искривленные губы в душераздирающем крике — к нему прибилась голова его собственного отца. Сокка заверещал оглушительно, до треска стекол, надеясь, что хоть это вынудит поганых тюремщиков вытащить его из этих проклятых каземат, но никто не пришел, никто даже не заглянул, словно ничего не слыша. Сокка уставился в темноту, что казалась ему ожившей, думающей, разумной. Некогда шевелящийся силуэт исчез, словно его никогда и не было, — если раньше Сокка еще успокаивал себя мыслями, что это кто-то из солдат жестоко глумится над ним — теперь его охватило всеобъемлющее ощущение паники. Он изо всех сил старался не смотреть на останки собственного отца, выся голову, прижимаясь к стене, пока по его щекам скатывались слезы. Ему стало казаться, что отец обвиняет его, что смотрит на него жестоко и с укором, — Сокка всхлипывал, глотая страх, надеясь, что все происходящее лишь глупая шутка. Он зажмурился крепко-крепко, умоляя о спасении, надеясь, что духи услышат его и помогут выбраться. Руки, зажатые за спиной — нещадно ныли, Сокка подобрался, согнув в коленях ноги, приподнимая таз — он вызволяет затекшие запястья, рассматривая проступившие ссадины и въевшуюся в кожу веревку. Он кусает ее зубами, пытаясь разодрать, а она плетеная, толстая, словно маленький канат, все тело содрогалось и потряхивало, отказываясь подчиняться, мышцы разом ослабли, а в голове появилось ощущение нереальности. А затем пленительный таинственный шепот, посыл которого он так и не разгадал, опустив лицо, рядом с собой он узрел скромно лежащую синюю маску, прямо там, где всего пару мгновений назад на него таращилась отсеченная голова. Сокка сквозь горе улыбнулся, его зубы сами собой застучали, что-то влекло его, зовя за собой. Он увидел смысл и притаившуюся скромно надежду в образе этой загадочной маски, услышал ее зов, противиться которому казалось невозможно. Он потянул к ней перевязанные трепыхающиеся руки, боясь, что она лишь мираж и на глазах растворится, а твердость ее основания приятно обожгла кожу, давая понять, что она настоящая. Что она единственная, кто пришел на его зов, на его страждущие мольбы о спасении.

*      *      *

      Тронный зал, огромный овальный стол с выгравированной в самом центре удивительно детальной картой всего мира, от бескрайних морей и океанов, до высоченных, врастающих в небо — гор. Его величество, задумчиво сведя брови, переплетя пальцы в замок, удрученно подпирает подбородок, пока за спиной трепещет мерно пламя, перед ним, точно рассаженные на детском утреннике безмолвные куклы — восседали советники и министры, лощеные в вельветовых алых мантиях, ведущие светские обсуждения, точно они собрались всей семьей за совместным ужином.       — Прилет кометы не за горами, — претенциозный возглас, на который Озай даже не реагирует, казалось, им и вовсе не нужны его решения, они упивались близостью к королю, освещенные его пламенем. Точно петухи в курятнике, каждый пытался привлечь внимание его величества.       — Их надо просто сжечь! — грубый кровожадный приказ, совершенно бессмысленный, но такой яркий, точно модный лозунг, и собравшиеся, заждавшиеся зрелищ — зверски заликовали. Озай лишь украдкой коснулся небольшой шкатулки, что таилась у него перед носом, смольная, резная, расписанная масляными красками и лучезарно глянцевая, незаметно отворив ее, его встречают несколько небольших пергаментных свертков. Задумчиво поиграв желваками, без какого-либо интереса он загадочно откинулся на спинку своего величественного стула, стараясь не думать ни о чем, что могло бы быть связано с Азулой или Зуко…       — Что скажете, сир? — в поток его мыслей врывается личный вопрос, Озай, не шелохнувшись, моментально и безошибочно находит вопрошающего среди щедрого многообразия лиц, высокомерно проигнорировав неуместный вопрос. Он воззвал к ним лишь потому, что это обыденность, обязанность и рутина, а еще для того, чтобы каждый из них потешил свое самолюбие, высказал особо важное мнение, которое, по обыкновению — ничего не решало. Они со страстью готовы были имитировать бурную деятельность, без конца обсуждать, предполагать, предлагать и сплетничать, а ситуация ведь так и не сдвигалась с мертвой точки. Озай опасливо переводит взгляд чуть за спину, ему маниакально кажется, что прямо сейчас Азулон появится, восстанет из его ночных кошмаров и явит себя миру, бесчеловечно растоптав его честь. Прилюдно и кровожадно…       — Думаю, на сегодня достаточно, — надменный жест, после которого присутствующие разочарованно замолчали, пристыженно опустили глаза, и виновато удалились, пока Озай бессмысленно глядел в пустоту, гоняя трудные мысли, в преддверии революционных решений. Еще год назад он бы посмеялся над тем, кто посмел бы ему сказать, о том, что за кощунство засело у него в голове. Отец однозначно назвал бы это непростительной трусостью, лживостью, король капитуляций и шутовских решений! — и как бы Озай не пытался, от навязчивого мнения Азулона ему было труднее всего сбежать. Отец преследовал его даже в собственном отражении, перед каждым совещанием читая предостерегающие нотации, наставляя и заставляя идти по протоптанному когда-то и кем-то пути. Ни шага в сторону, он вынужден тянуть эту лямку, доставшуюся ему в наследство, и чтобы что?.. передать своим детям! — Азулон ответил ему, не имея привычку молчать. Раз сам ничтожество, так, может быть, тебя достойней дети? — а он заговорил стихами… Озай болезненно схватился пальцами в виски, массируя и потирая.       Народ страдает, земли в запустенье,       В казне лишь дыры, в сердце — опустенье.       Забыты клятвы, долг и честь,       Король лишь знает, как побольше съесть.       И шепчут люди, глядя в небеса:       «Когда же кончится эта гроза?».       Скрипучим стройным тоном, заклокотал он из глубин его души, Озай насупился, прикрыл лихорадочно глаза, чувствуя, как удушающе, лежит на нем рука собственного отца. А тот продолжил скорби лейтмотив:       Они не ищут власть и богатство,       Их цель — народа братство.       Они готовы бремя взять на плечи,       И исцелить страну от ран и увечий.       И пусть король в грехах своих погряз,       Надежда есть, пока растут они у нас.       Заливистый пугающий утробный гогот, от которого у Озая зашлось сердце, а в груди проснулись фантомные боли, что так навязчиво мучили его после ранения Зуко.       И верят люди, глядя на восход,       Что скоро новый день в страну придет.       Когда достойные займут свой трон,       И справедливость станет их закон.       И зацветут поля, и смолкнет плач,       И будет править мудрость, а не палач.       Истеричный вердикт Азулона, от которого Озай с грохотом отодвинул тяжелый стул, резко вставая, выпрямляясь в полный рост, пытаясь сбежать от преследующих гнетущих слов отца:       Ты думал, кровь смоется водой?       Ты думал, трон твой будет чист и светел?       Но кровь отца — она всегда с тобой,       Она в тебе, она твой вечный пепел.       Ты правишь царством, но не правишь собой.       Ты носишь корону, но не носишь чести.       И каждый вздох твой — это крик мой, мой!       Ты — пленник страха, в собственной ты бездне.       Озай зажмурился, точно это могло ему хоть как-то помочь, он скорбно замотал головой, пока зубы его сжались, почти кусая язык в кровь, а затем голос, что точно свет, развеявший сгустившийся столь подло мрак:       — Озай… — такой глубокий и почтительный, так давно знакомый, которому хотелось верить. Он обернулся, но увидел лишь тени и скопившийся мрак, там, меж гигантских золоченных колонн, утопающих в шелке обоев. Точно призрак, скинувший с себя вуаль, он вышел из темноты, точно одна из сильнейших, сидевших в засаде — фигур. Всегда свидетель чьих-то слабостей, лишенный собственной жизни, своих интересов, галантно положивший всего себя на алтарь чужих нужд.       — Зецу, — а Озая едва тронула улыбка, лишь кончики его губ слегка приподнялись, чтобы затем вновь опуститься. Его брови серьезные и изогнутые — были перманентно напряжены, с тяжелым выдохом, Озай касается рукой виска, ладонью ведя все дальше ввысь, скользя по гладким волосам.       — О чем ты думаешь? — вопрос, который заставил напрячься, однако Озай даже виду не подал, он лишь взглянул на друга открыто, не выражая своим лицом ничего, кроме дежурной улыбки. Озай опустил взгляд на простирающийся почти до самых дверей стол, протянул руку, и взял небольшую шкатулку, Зецу встал поодаль, сложа руки — терпеливо наблюдая, не нарушая молчание короля, как если бы оно было священно.       — Близлежайшие округа Царства Земли… — его угрюмый взгляд был завораживающим, он был серьезен — всегда с иголочки, всегда роскошен, даже, если пребывал в гневе. — Их председатели, а вернее — крупных регионов — сговорились и вежливо просят о переговорах… — сказанное потрясло Зецу, он не удержался — его уста распахнулись, брови взлетели, он ахнул, выглядывая из-под полей плоской шляпы. — У них либо отличная разведка, либо хоть крупицы рассудка, в преддверии Кометы они назначают мне встречу в курортном городке свое страны. Отель Нефритовый лотос в уединенном островном поселении. Только я, мои люди и они… — губ Озая коснулась многозначительная ухмылка. Он говорил ровно, почти безразлично, но Зецу, будто бы было этого мало — он жадно не выпускал его величество из поля зрения.       — Будут требовать прекратить войну, — со знанием дела усмехнулся Зецу. — Боятся тебя — не хотят ступать на земли агрессора…       — Либо готовят покушение под благородным предлогом, — Зецу не оценил его наскоро брошенное предположение.       — Совет не в курсе? — поморщился в непонимании.       — Ты ведь был здесь, ты все слышал, — Озай смерил его укоризненным взором, а тот даже не стушевался.       — Озай… — восхитился его блистательной выдержкой. — Ты хочешь поиграть в реформатора, но ты не уверен… боишься, — неосторожное замечание, которое ранило его величество, точно занесенный его сыном клинок.       — Я? — переспросил, нагоняя жути, сделав к нему непоколебимый шаг. — Я ничего не боюсь, — стать и спесь, с которой это было сказано — сбивали наповал. — Ненавидишь меня? — Озай терпеливо шаг за шагом — пересек почти весь зал, останавливаясь возле изящного панорамного окна, оборачиваясь так таинственно — спиной.       — С чего бы? — постарался сохранить сдержанность. — Напротив… — казалось, этот разговор мог зайти в совсем другое русло, однако Озай преследовал иную цель:       — Вообще-то, — обернулся через плечо и посмотрел так театрально — с укором. — Я веду войну на твоей этнической родине… ты должен ненавидеть меня! — в его словах смешались детская шутка и деспотичный приказ.       — Я ненавидел свою страну, и ты знаешь почему… — а он так простодушно сознался, точно это была обыденность. — Да я же не жил, я скитался по улицам, как погорелец, — в нем кипел невысказанный упрек, на что Озай холодно и бесстрастно поглядывал свысока, абсолютно необремененный подобным горем, который совершенно никогда не сумел бы этого понять. — Из-за того, что творил Ба Синг Се мои родители сдохли, прямо как вшивые псы, — а Озай задел его за больное, подрывая боль от неупокоенных воспоминаний. Дай Ли, сила разума которого способна противостоять гипнозу, чья память на долгие годы отпечатала болезненный опыт в его глазах. — На мать и отца ночью в собственной халупе напали, разбили головы и ограбили, пока я прятался под кроватью, стараясь не дышать! — он кричал, срывая связки, точно не мог позволить себе пролить детские слезы, пока Озай исподлобья просто внимал, просто смотрел, не выказывая ничего. — Ты спас меня… — сорвал с себя шляпу, демонстрируя строгий зачес, зарывшись руками в волосы, поправляя несуществующую неровность. — И не только меня… — в нем не просто горела благодарность, он словно не представлял себе иной жизни, кроме как не бок о бок с Озаем, даже, если тот уже давно не принц.       — Ой, ну перестань! — демонстративно осадил его, находя поток непрошенных сантиментов слабостью.       — Почту за честь помочь тебе в осуществлении твоих планов! — а он резко перебил, едва склоняясь.       — Да-а-а, живет один Ба Синг Се, стоило его захватить, как остальная страна в шоковом состоянии, — а Озай вновь уткнулся в хрупкую гладь стекла, не видя, как четко обрисовалось его отражение, пока он уныло осматривал один из уютных столичных скверов.       — Все окружные председатели работали на обогащение двух верхних колец Ба Синг Се! — садистичное замечание, в котором скрывалась заскорузлая обида, токсично переросшая в потомственную ярость, казалось, Зецу первым придаст собственную страну анафеме. — Балваны, что за лишний мешок золота и мать родную продадут.       — Ваша страна слишком необъятна и огромна… — а Озай, точно не услышал его, заговорил философски и необременённо. — Не уверен, что смогу ею управлять, даже если бы захватил… — разговор до боли откровенный, как если бы он говорил с самим собой, закрывшись в ванной, пока его никто не слышит.       — Как это? А как же все твои обещания? — в голосе Зецу прозвенела истерика вперемешку с унынием.       — Это обещания моего отца и моего деда, а я — увы — не они, — дипломатично ушел от ответа.       — Озай! Никакой демократии, ты забыл? — Зецу сделал пару шагов, не доходя, не моргая смотря ему в спину, а Озай даже не шелохнулся, даже плечом не повел.       — С моей стороны… но вот кучка председателей умоляет меня провести мирные переговоры… кем меня посчитают, если я откажу им? — а он преисполнился какой-то притягательной уверенности, будто он длань небожителей, словно не он бесстрастный вершитель судеб.       — Какой ты стал милосердный! — насмешка, лицо Озая озлобилось. — Твою монархию свергнет демократия, если ты не прекратишь!       — Не нагнетай, тошно, — ответ в той же интонации. — У меня есть идея…       — Прогнулся? — осуждение, ворох непонимания, в глазах обида.       — Зецу, если я что-нибудь не изменю прямо сейчас, то через двадцать лет мою страну ждет великая депрессия. Война — это дорого!       — Да брось! Ты беспокоишься о деньгах, серьезно? — он искренне его не понял.       — Вот сразу видно — ты и понятия не имеешь, о чем рассуждаешь, — обернулся и смерил строгим взглядом. — Ты не держал в руках эти бумаги, не расплачивался за военный заказ, не выслушивал всю эту ораву бухгалтеров со всей страны… я уж молчу про население, которое с последней переписи резко снизилось. Мы умираем, друг мой… не только они, но и мы… — неутешительный вердикт, который, казалось, не был для Зецу хоть на грамм убедителен.       — Ты предприниматель, ты не политик… — подметил скорбно, не спуская всколыхнувшегося осуждения. — С армией у тебя не задалось, я знаю… — задел за живое, Озай снова повернулся, однако взгляд его был холоден, а губы сжались в тонкую линию. — Военный из тебя тебя так и не получился… — а Озай горделиво отвернулся, величественно проигнорировав, а гнетущее присутствие отца снова стало казаться вязким, душным, ощутимым.       — Молодец, продолжай, уверен, мои оппоненты думают точно также… — а Озай даже здесь вычленил выгоду, лицом к лицу сталкиваясь со всеми своими неприглядными сторонами, которые, казалось, никто не видит.       — Бухгалтера и статистики тебе куда интересней, чем политвоенные, Озай, бросай читать все эти глупые книжки, это немодно, — а он все пытался достучаться, как если бы это был сам Азулон или даже Айро… — Признай, ты просто боишься за свою девчонку… — неосторожное замечание, которое Озай прочувствовал не иначе, как подлый удар исподтишка. — Думаешь: а что останется ей? — издевка. — На что обречешь ее? Сантиментам не место в политике, совет не поддержит тебя!       А вместе с его вердиктом, где-то за плечом, притаившийся в тени, загробным голосом запел устрашающе Азулон:       О, мир, что скрывает такие дела,       Где кровь и любовь сплелись в узел зла!       Пусть правда, как солнце, прорвется сквозь мрак,       И сгинет навеки сей грешный монарх! — яростно тычет в него кривым длинным пальцем с золотым острым ногтем, точно у хищной птицы.       Я, призрак, свидетель, что вечно хранит       Тайну, чем сердце короля так болит.       Но помните, люди, что даже во тьме       Есть око, что видит и суд на земле, — противно кивает, вытаращив глаза.       — Ошибаешься, сантименты здесь не при чем! — рявкнул Озай, оглушительным ударом вонзившись кулаком в стекло, окно дрогнуло, точно вот-вот расколется, вылетев из рамы.       — Вся твоя знать считает Азулу опасной! — несдержанно бросил, вскинув рукой, а тот едва обернулся. — И ты знаешь это: она неуправляема! Столица у нас в руках! Дожми их! — требовательно взвыл.       — Это опять война! — неверяще смотрит, разочарованно поджимая губы.       — Совет хочет войны! Все твои спонсоры тоже! — настаивает.       — Тогда я избавлюсь от них… — принял окрыляющее и развязывающее руки решение, на что Зецу посмотрел с восхищением.       — Я приму любое твое решение! — обнажает в мирном жесте ладони.

*      *      *

      Неизвестно сколько времени прошло в этой тоскливой темноте прежде, чем она рассеялась, точно взметнувшееся лезвие, поражая. Зуко зажмурился, отвернувшись, он инстинктивно дернул руками, а в запястья впились веревки, сдавливая, врезаясь, доставляя сплошные страдания. На его теле оказалась измятая тюремная форма из грубой мешковины, что при длительном контакте оставляла на коже раздражение. Зуко чувствовал, как горят не только запястья, но и стыки, в которые с силой вжимается эта соломенная ткань. Вспышка, что озарила доселе темное помещение — заставила присогнуться, опуская голову, Зуко прятался, не только от света, но и от гнева вошедшего, что то и дело отодвигал наблюдательную заслонку, посматривая агрессивно, долго, испытывающе. Его несколько раз поливали ледяной водой, боясь, что он загнется от голода, били по щекам, когда не отзывался на грубейшие ругательства.       Осклабившись, не утруждая себя приветствием, Варден переступил порог его камеры, весь из себя важный, сжимающий в руке небольшой кожаный саквояж, что он аккуратно примостил на распростершийся у стены столик. Как только разом зажглись потолочные светильники, Зуко рывками окинул помещение недобрым взглядом: потертые стены, обстановка едва походила на клетку для обычных заключенных. Стул, занимавший центр всего помещения, к которому он оказался привязан — был вбит к полу кольями, а затем различные железяки и невиданные ранее приборы, растянувшиеся по полкам вдоль всего помещения. Сердце Зуко едва застучало сильней, он видел сплошные лезвия, наручи, веревки, что больше напоминало склад орудий пыток, ежели привычную подсобку. Щелчок, на который Зуко упрямо не обращает внимания, его волосы все еще влажные, помнящие жестокое обращение, хранящие на себе влагу, точно невыплаканные слезы. Не сдержавшись, он нервно сглотнул, уставившись в одну точку, поджимая губы, — послышался лязг металла, Варден начал что-то с усилием искать, обернувшись, Зуко узрел множество тоненьких острых предметов, что словно охотник перед разделыванием туши — подготавливал Варден. Терпеливо не произнеся ни звука, нагнетая лишь ужас и безнадегу, от которых Зуко бы раньше поработил мандраж, но его плечи остались неподвижны, хоть и опущены. Мысленно взращивая меж собой и противником невысокую кирпичную стену, он ощутил себя в безопасности, каждый раз в миг утраты надежды вспоминая кто его отец и кто его мать, что несмотря на все происходящее — он все еще принц.       — Сын генсека говоришь, — насмешливый тон и чванливый взгляд. — Гордо, ничего не скажешь. Воспользоваться некомпетентностью глупых солдат — много ума не надо. Да, зато теперь я вижу, разницу между «вами» и «нами», — произнес он с какой-то таинственной, понятной лишь ему — расстановкой. Зуко все это время не спускал с Вардена суровых глаз. — Тот, на кого ты решил положиться — жалкий кусок дерьма, он расплакался как девчонка, и с нескольких ударов выдал вас обоих, принц Зуко, — в его голосе цветком распускалось злорадство. — Ваша разведка провалилась, думаю, вы понимали все с самого начала — промах понесет за собой лишь смерть, — голос Вардена нездорово дребезжал, пока шальные глаза бегали по связанной фигуре принца, точно по куску вкусного пирога. — Какое подозрительное совпадение: Хакода жестоко убит, улики отсутствуют, кроме той, что я и весь мой отряд находят вас. Я опьянен встречей, признаюсь честно. Клянусь Хозяином Огня — после того как разберусь с вами — обязательно разгадаю тайну смерти Хакоды, — потер он в предвкушении руки. — Я знаю, что ты вошкался с племянницей, — стоя спиной, громыхая мелкими металлическими приборами, начал издалека Варден, приподнимая что-то похожее на кусачки, только в несколько раз больше, от увиденного Зуко задышал чаще, его выдержка дала трещину, стук сердца, казалось, оглушил, тарабаня где-то в глотке. — Мичи моя сестра, а Мэй моя племянница, — с грацией присущей танцору — обернулся, угрожающе смыкая кусачки, заговорщически ухмыляясь. Он сделал по направлению к плененному принцу несколько шагов, в неприятной близости останавливаясь, утыкаясь металлическими щипцами ему в подбородок, приподнимая, заставляя всмотреться в его потемневшие от мучительного предвкушения глаза. Если у кого-то и имелись такие сотканные из злобы и кровожадности глаза, то они точно не принадлежали человеку, Варден не просто воспевал собственную жестокость, он возводил ее в абсолют. Зуко стало не по себе от незнания, от собственных фантазий, на что способен столь развращенный безукоризненный в озлобленности разум.       — Между мной и Мэй ничего не было, — постарался сделать свой едва сникающий голос равнодушным, а дыхание, что набирало обороты — выдавало его с поличным, заставляя глаза Вардена звереть.       — И почему же, интересно, она плачет вот уже несколько недель? Не оттого ли, что принц-предатель попользовался ею и выбросил на произвол судьбы? — с силой впился щипцами ему в щеку, надавливая, холод металла немного отрезвлял, пока один взгляд на Вардена пробуждал ответную ярость, ненависть и желание плюнуть ему в лицо. Зуко постарался сдержанно отреагировать, кипящий в нем огонь бушевал уже в каждой клеточке тела, готовый разорвать на месте, вот только в кожу до черноты вгрызались жгуты, сковывающие не только движения, но и ход мыслей.       — Между нами ничего не было! — тверд и решителен, однако голос срывается в крик, словно пытаясь быть услышанным, но лицо Вардена не изменилось, он словно пропустил сказанное мимо ушей, узколобо уверенный лишь в собственной правоте.       — Знаешь, что тебя ждет? — тон Вардена сделался обманчиво заботливым, мягким, отчего лицо принца скривилось, в отвращении он даже попытался отдалиться. — Я мечтал бросить тебя связанного в печь, призвать самый жаркий огонь, да зажарить до золотистой корочки, воочию наблюдая, как опухоль нашего общества рассасывается у меня на глазах… — на лице Вардена засияла мечтательная улыбка, он сделал несколько шагов, оказываясь у Зуко за спиной, посматривая бестолково в небольшое окошко под потолком. — Тебя, наверное, мучает вопрос: «И что же его останавливает»? — резко обернулся, а Зуко ощутил, как поверхности его лица коснулся ветер, Варден с шагом победителя — обошел его, точно повинного, приговоренного, оттягивая момент сладкой истины. Не потакая ни единому его желанию — Зуко лишь самодовольно надменно молчал, посматривая куда угодно, но только не на это обезумевшее животное, что так отважно выдавало себя за человека. — Не могу самовольничать, не получив разрешение от вашего батюшки, — не смог долго держать интригу — с оглушительным гоготом признался, а щипцы лязгнули за спиной. Зуко обреченно прикрыл глаза. — Уверен, Озаю наплевать, он обязательно даст добро, — схватил Зуко за пережатые веревками пальцы, вонзился в них щипцами — прямо в ногтевую пластину, с треском выдирая. От боли поплохело, жгучая резь пролилась по всему телу, ощущение горения и следом колющего онемения заставило грудную клетку наполниться воздухом, дабы с оглушающим криком освободиться. Его всего затрясло, руки дребезжали, точно железяка под проливным дождем, фаланги залило кровью, на лице выступили пятна, он взбрыкнул, пытаясь разорвать веревки, а они лишь вонзились еще сильней, глубже входя в кожу, стул с грохотом заелозил, однако не сдвинулся с места, пока все это время наблюдавший за агонией принца Варден брезгливо фыркнул, подходя к саквояжу, выуживая тоненький длинный скальпель. Развернувшись, он начал медленно приближаться, утопая в наслаждении от принесенных предателю мук.       — Я отрежу его тебе, — подошел вплотную, схватив за самый кончик раскрасневшегося уха, резко оттягивая. — Сначала верхушку, затем основную часть и лишь потом мочку, а в конце воткну этот нож тебе в самую глубь! — упиваясь собственными словами, тыча принцу в лицо сверкающий опасностью скальпель, с гордостью заявил, не внимая страдающим стонам, наполнившим камеру. Но вместо обещанного, Варден вновь схватил принца за руку, кожа которой уже была испещрена чем-то тягучим и необычно темным, вдохновленный, припрятав скальпель, Варден отыскивает здоровый ноготь, вгрызаясь щипцами, с корнем вырывая. Ему на лицо пали черные кровяные капли, что вызвало у Вардена приступ восторженной паники, тогда как лицо Зуко помрачнело от ужаса, вены на его лбу обрисовались, проступили отчетливей, он закричал во все горло, после чего в дверь постучали. Варден разочарованно выдохнул, подошел к двери, отворяя заслонку.       — Кто смеет мне мешать? — не обращая внимание на тяжелые вздохи принца, оголтело всмотрелся в пустой коридор. Никого не застав, Варден неторопливо оборачивается, довольствуясь собственным могуществом. Проливать царскую кровь оказалось невообразимо пикантным занятием, противостоять наслаждению которого он уже просто не мог. Глаза застлала пелена миражей, в которых он пытал и пытал едва живого принца, щедро проливая его кровь, наслаждаясь и упиваясь его беспомощностью. Зуко подозрительно притих, опустив голову, под ним образовалась темная лужа, что уже мало напоминала кровь.       — Эй! — Варден подошел, с размаху ударив Зуко по лицу, отчего тот не сразу, но все же пришел в себя, исподлобья поглядывая, агрессивно скалясь. — Не вздумай спать! Веселье только начинается! — вытащив из нагрудного кармана скальпель, делает несколько шагов, но не дойдя останавливается. В дверь кто-то постучался, снова, как и в первый раз, после чего все помещение утонуло в неестественной тишине.       — Кто здесь?! — разъяренно требует Варден, направляясь к двери, зажимая скальпель в угрожающем жесте. Внезапно отворившаяся сама собой дверь заставила сердце остановиться, не успел Варден и слова сказать, как чудовищная образина с синюшным лицом, с застывшим на черных губах оскалом — схватила его за грудки, точно он ничего не весил и потащила за собой. В попытке защититься, Варден втыкает неизвестному в плечо скальпель, а чудовище словно неживое, ненастоящее, с него не пролилось и капли, оно распрямилось, ломанными неестественными движениями утаскивая. Зуко наблюдал, как тело Вардена, брыкалось, кряхтело и на последнем издыхании рыпалось, ползя по каменной стене вверх, почти к самому потолку. Варден онемел, точно оглушенный, парализованный, в голове принца раздавался его истошный чудовищный крик, после чего он молниеносно стих. С надеждой всмотревшись в разворошенный саквояж, принц Зуко мечтал лишь об одном, как что-то вложит в его ладони нож, и он сможет разрезать стянувшие невыносимой болью запястья.              — Зуко?.. — его приводит в чувство нежный женский голос, вздрогнув, распахивая воровато глаза, он видит давно знакомую фигуру, осторожно оглядываясь, шаг за шагом, она пересекает пропахшее страданиями пространство.       — Мэй?.. — вопрос, в котором звучит нотка разочарования, а она поспешила к нему, осматривая с головы до ног, ужасаясь виду, в котором была вынуждена его застать. — Развяжи меня! — потребовал, выглядя до удивления беззащитным, словно несущие боль веревки были страшнее цепей. Мэй сглотнула, однако не теряя времени, бросилась к саквояжу, и выудила оттуда небольшой нож, одним движением рассекая вошедшие вглубь мягких тканей канатики, что уже начинали гнить.       — Духи великие, что здесь происходит? — отбросив нож, поплотней закрывая дверь, встревоженно огляделась Мэй. Зуко не ответил, он с трудом разогнулся, встал с ненавистного стула, от которого, казалось, поскрипывал каждый сустав, он моментально всмотрелся в изодранные и измученные пытками руки. Глубокие черные борозды, оголенное ногтевое ложе, в котором не хватало ногтей, сочащееся кровью, торчащее наружу мясо, — от одного вида становилось не по себе, Зуко делает глубокий вдох и следом степенный выдох, закрывает глаза, медленно открывая, а страшные, уродовавшие раны тотчас же на глазах стали исчезать, неспеша, планомерно и так неумолимо. Боль начала отступать, разлившаяся кровь сбивалась вокруг ран, впитываясь, не оставляя даже разводов. Мэй, все это время посматривавшая в окно, резко оборачивается, наблюдая ссутулившуюся спину Зуко.       — Я получила твое письмо, — она сдержанно начинает, пытается завести разговор, а он даже не обернулся, точно оглох. — Зуко?.. — не выдержав, поинтересовалась Мэй.       — Письмо?.. — он обернулся, бледный, испуганный, точно не в себе. — Я не знал, что твой дядя начальник тюрьмы… — а он на выдохе заключил, кивнув в сторону свитка, который даже не удостоил вниманием.       — Ты и не спрашивал… — упрек, брови Мэй свелись.       — Не знал, что у тебя есть дядя, — лихо вспомнил о нем, загадочно улыбнувшись, от его близости Мэй зарделась, засмущалась, опуская взгляд.       — Я прибыла сюда, как только моей семье поступила телеграмма о том, что дядя держит тебя в плену… — пытается оправдаться. — Хотела лично поговорить с ним, но мне сказали, что дядя очень занят, тогда я улизнула из гостевого домика и стала искать сама… — а она поражала не только своей находчивостью, но и тихой прытью, неуловимостью, доказывая, что ей никто не помеха, если дело касалось чего-то важного.       — Что происходит в столице? — а Зуко не дослушал, словно ему было неинтересно, он перебил ее на полуслове, посматривая требовательно. — Как там во дворце?.. — его голос изменился, дрогнул, да так, словно было задето что-то, что приносило ему особые страдания.       — Все в порядке. Пока, — пожимает плечами Мэй. — Азула вызволила из психушки Тай Ли и поселила во дворце, оттуда Тай Ли достала мне флейту, которая у меня давно пропала и… — она недоговорила, чувствуя, что ему не стоит знать всего.       — Что? — усмехнулся, важно, надменно, делая к ней шаг, все еще потирая запястья. — Она поселила эту дурочку во дворце?.. — Мэй опешила, на секунду растерялась, не зная, что сказать.       — Азула странно себя ведет, — уклончиво ответив, постаралась быть сдержанной.       — Где она?.. — а этот вопрос и его такой блуждающий преданный взгляд, точно у изголодавшегося зверя — напугали Мэй, заставляя подниматься со дна чувств самую жгучую ревность, которую она только могла испытывать. Ей было невдомек, почему здесь и сейчас, в тюрьме на краю земли, лишенный чести и достоинства, босой и практически голый — все, о чем болела его душа — это Азула. Стиснув обиженно губы, Мэй умышленно избегала взгляда с ним, находя его поведение вопиющим и просто-напросто оскорбительным.       — Она здесь?.. — а он подошёл к ней, беря осторожно за руку, приподнимая подбородок, заглядывая томно в глаза да так, словно пробовал на вкус само ее сердце. Это потрясало до дрожи в коленях, Мэй хмыкнула, обескураженно наблюдая его столь близко. Она не верила в происходящее, обожествляя само мгновение, когда он стоял к ней столь близко, когда он смотрел на нее с помешательством, дурманяще, давая призрачную надежду, что любое ее желание будет исполнено.       — Нет, — а Мэй не смогла противиться, стараясь не быть грубой — ответила отрешенно, однако ее пальцы жадно бороздили по его еще совсем недавно плененному — запястью. — С чего ты взял, что она здесь будет? — не разрывая зрительного контакта — злостно поинтересовалась, а он, неудовлетворенный ее ответом, так оскорбительно разочарованный будто бы ее визитом — отвернулся, сделался задумчивым, не ответил, вызывая сомнения. — Зуко, — приблизилась, обнимая со спины, а он не шелохнулся, не отозвался, будто неживой.       — Зачем ты пришла, Мэй? — на первых парах его вопрос показался провокационным, отталкивающим, обидным, а затем он продолжил, разрешая ей любить его: — Теперь тебя уличат в измене, ты понимаешь, на что пошла? — а он расцепил ее объятия, попытался взглянуть на нее, а она самодовольно отвернулась, кривя губами.       — Зуко, давай сбежим! Сбежим вместе! — призналась на одном дыхании, все еще сминая то письмо, которое он ей оставил. — Возьми меня с собой! — ее умоляющий взгляд был точно взгляд маленького и на все готового ребенка, при других обстоятельствах это бы обязательно польстило ему, но только не сейчас, когда его думы занимало нечто другое. — Я проделала такой путь, я все решила. Решила давно. Корю себя, что раньше цеплялась за все то, что оказалось пустым… — она раскрывала перед ним душу, приглашая его разделить трапезу, а он оказался не голоден. — Зуко, мне нет места рядом с твоей сестрой, сказать по правде — я дружила с ней только ради тебя, ради того, чтобы быть ближе к тебе, — а она уже смелей делает шаг, решительно признаваясь в сильных и гнетущих ее столь долго чувствах. — Моя семья не считается со мной, для них я все равно что предмет мебели, — а она злилась, хоть голос ее и вздрагивал, точно она сдерживала слезы.       — Я диссидент, Мэй. Я предатель, прокаженный, преступник, — непонимающе всмотрелся в нее, а щеки у нее пунцовые, на них поблескивали слезы. — Это не игрушки, ты не сможешь просто взять, щелкнуть пальцами и чтобы прислуга принесла тебе корзину фруктов или покатала на колеснице. Не будет еды, не будет чистых дорогих одежд. Не будет дома, родины, страны — ты вечный скиталец, — мотает удрученно головой, словно вынося вердикт, разочарованно опуская глаза, чем ранит ее в самое сердце.       — Я все понимаю! — разъяренно подбегает к нему, вцепляясь в ворот, тянет на себя, заставляя приблизиться. — Поверь, у меня была масса времени, чтобы все обдумать. Я всегда жила так, как хотят другие, я всегда боялась неодобрения со стороны, может быть, хватит?! — разгоряченно возмутилась, не понимая, почему он так бездушно рационален и так бессердечно холоден. — Можно, я сама буду принимать решения?! — вопрос, на который ответ не то что не требовался, ответом служила ее нездоровая решительность. — Я хочу жить так, как я хочу, не боясь твоей сестры, не оглядываясь на решения мамы, не задумываясь о чести собственной семьи! — а ее речь стала поистине вдохновляющей, он даже улыбнулся ей в ответ, подстегивая: — Я хочу быть с тобой Зуко, я хочу разделять все тяготы и невзгоды с тем, кого так долго и безутешно любила. И я жалею лишь о том, что не призналась тебе раньше, что глупо молчала, ждала и надеялась, ведь девочке не пристало!.. — нервно хохотнула. — Неприлично говорить о своих чувствах, ведь ты мог бы подумать, что я навязываюсь, — а ее глаза заблестели, тон ее становился сиплым, пока он с интересом наблюдал, поражаясь ее смелости. — Мне так мама всегда говорила, — пожимает плечами. — «Мэй, доченька, дружить с принцессой — это престижно, не забудь поздравить ее с праздником, а если попросит списать домашку — не жадничай»! — а выражение Мэй сделалось несерьезным, голос ее исказился до неузнаваемости, она повторяла повадки собственной матери так дотошно. — А Азула, между прочим, такая тупая! Она не понимала многих предметов, искусно скрывая это ото всех! — всплеснула руками, заставляя Зуко искренне усмехнуться. — И да — это мы с ней подменили ваши с Тай Ли портфели тогда в академии, когда мальчишеский корпус приходил на уроки рисования, помнишь? — а он поморщился, будто слабо понимая, к чему она ведет.       — Мэй, причем здесь все это? — обхватил ее плечи, снисходительно прищурившись.       — Она не такая, понимаешь? Не такая, какой хочет казаться, — с надеждой на отклик тянется к нему, а он посматривал, тая опасливо — какую-то иронию.       — Я знаю, — заверил вполголоса, обнимая, прижимая ее к груди, успокаивающе поглаживая. — Я делал за нее домашку.       — Что? — неподдельно удивилась, почти рассмеявшись. — Правда?       — Ну не всю конечно, некоторые предметы, — отпустил ее, посматривая открыто.       — Но… — растерялась, обескураженно распахивая уста. — Зачем?.. — задав этот вопрос, она поймала на себе его пронзительный леденящий взгляд, предвкушение ответа казалось невыносимым.       — Да, скажи ей! — не успевает он и мысль отпустить, как за их спиной раздается требовательный бескомпромиссный приказ.       — И давно ты здесь стоишь? — а Зуко обернулся, молниеносно заставая ее фигуру на пороге. Не растерявшись, Азула облокотилась о дверной наличник, претенциозно наблюдая, сложив на груди важно руки, нервозно поигрывая пальцами.       — Достаточно, чтобы узнать о себе много нового! — а Азула осклабилась, вычурно подмигнув, словно все происходящее ни капли не задевало ее, а скорее наоборот. Она неторопливо пересекла помещение, приковывая надменной грацией осторожных решительных действий, прошла мимо Зуко, который, не тая интереса — обернулся ей вслед, кровожадно преследуя, а она будто и вовсе не заметила этого, сосредоточив все возмущение на одной лишь Мэй. Ее уставшее и бесстрастное лицо при определенном освещении казалось жутким. Азула вопросительно протянула руку, требовательно подгоняя кратким движением пальцев, Мэй оторопела, посмотрела в надежде на Зуко, весь интерес которого сосредоточился лишь на сестре. Потеряв всякую мысль, Мэй неохотно протягивает заметно скомканный свиток, — не проявив и малейшего интереса, Азула грубо выхватывает, не церемонясь разворачивая, отходя играючи чуть дальше, делая вид, что увлечена чтением. Мэй раскраснелась, чувствуя, что кто-то пробрался в глубь всего самого сокровенного, что у нее когда-то имелось, Азула, словно вездесущая мать, что то и дело тайно роется в ее вещах, в поисках чего-то, за что можно упрекнуть. Азула долго прячется за растянутым пергаментом, время неумолимо тянется, вызывая тревогу, Мэй не решается сделать грубое замечание, однако по глазам Азулы было понятно, что она не читает, а лишь растягивает с пафосным видом время, нагнетая. Оглушительно схлестнувшийся в ее руке пергамент, после чего она решительно подходит к Зуко и наотмашь бьет его этим свертком прямо по лицу, несколько раз, будто собаку, не прекращая, а затем без слов швыряет ему в лицо. И вся эта сцена произошла без единого слова, Азула претенциозно даже не посмотрела на него, а если и смотрела, то с нарочитой спесью, свысока.       — Ты все это устроила ради этого ничтожества? — показательно встает к собственному брату спиной, неряшливо указывая на него пальцем, поморщившись от непонимания. Мэй не произносит ни звука, то и дело не зная куда приткнуться. — Поверь мне, тебе не понравится то, что он из себя представляет на самом деле, — каверзная усмешка, а затем она оборачивается, резко, непредсказуемо, чтобы всмотреться в недрогнувшее лицо собственного брата. — Вечно ноющий сосунок, прячущийся за юбку мамочки! — ее тон срывается на дерзкий и капризный, вся ее показная сдержанность ни что иное, как дающая трещину маска. Мэй насупилась, не отпуская принцессу из виду, тогда как оскорбленный ею Зуко даже не шелохнулся, отдаваясь ее гневу на растерзание — удивительно покорно, противоестественно спокойно. — Да он ведь писался в постель до первого класса, что уж греха таить — и даже после! — жестоко рассмеялась, покачивая ругающе головой, а он лишь едва заметно усмехнулся, что вызывало в Мэй необъяснимый шок. — Истеричный, вечно ноющий эгоцентричный мерзавец! Он очень любил хвастаться, ну просто жизненно необходимо хоть в чем-то быть лучше меня, ну знаешь там… — а она через плечо посмотрела на Мэй. — Игрушек больше, сталь острее, оценки лучше, маме нужнее… — искусственная приветливость, которой просияли ее глаза — отталкивала. — Ах, какая жалость, что я ведусь на эти гнусные манипуляции, но, поверь мне, когда тебе шесть — любая мелочь имеет значение! — дерзко подмечает. — И ты реагируешь на это крайне остро…       — Да ты и сейчас не затупилась… — а Мэй не заставила себя ждать, ответив в ее манере, на что Азула даже бровью не повела. — Видимо, это задевает тебя до сих пор, — смиренный, но преисполненный глумления тон, Мэй надеется, что Зуко поддержит ее, а он так и остался в тени, не принимая сторону.       — Прочь! — после непродолжительной паузы Азула деспотично взмахнула рукой, разъяренно поджимая губы. Мэй опешила, протестующе не сдвинувшись с места. — Я сказала: пошла прочь! — показательно неуважительно повторила принцесса, указывая на дверь, Мэй хотела было возразить, но не найдя отклика в Зуко — почувствовала себя преданной, сведя у переносицы брови, она направилась к выходу и демонстративно хлопнула дверью.       — Азула воровка! — издевательски нарушает тишину все это время не спускавший с нее глаз Зуко. — Ауч! — схватился за щеку. — Ну зачем же так больно, — взмолился, стоило ее ладони с оглушающим треском приложиться о его лицо.       — Ты не знаешь, что такое боль! — надменно практически прошипела, испытывая ворох смешанных эмоций, однако от одного взгляда на него внутри нее что-то ворочалось и было непонятно: от отвращения или предвкушения. Один его вид пробуждал в ней буйство самых смелых чувств, которым она и рада поддаться, да вот только стыд за собственную слабость останавливал.       — Ошибаешься, я испытываю боль каждый день, стоит только открыть глаза! — импульсивно признался, не в силах скрыть радость от их встречи, и ему было невдомек, почему она столь угрюма и напряжена, почему не радуется вместе с ним, он ощутил себя грубо недооцененным. — Постоянно, острую, долгую, выматывающую… — она без стеснения закатила глаза, всем своим видом показывая, насколько сильно ее презрение.       — Мне пожалеть тебя? — хлесткое непонимание, осуждение во всем ее виде. Азула медлила, удерживая зарытую в ней столь глубоко печаль, печаль от их последней встречи. — Что ты сделал? Спер отцовские лекарства и подсунул улики мне? Чуть не убил его, создавая ареол таинственности, втягивая меня в сговор? Ты подставлял меня все это время, — когда она подняла на него полные укора глаза, разъяренно отказываясь верить в происходящее, ее выражение исказила гримаса лютой ненависти и затяжного, так глубоко захороненного на задворках тайн — горя. — Планомерно, изощренно… — полный осуждения тон, пока он остался поразительно непоколебим, лишь его дыхание едва участилось, он нервничал, желая сделать шаг навстречу, но так и не решился.       — Да, это так, отец больше не доверяет тебе, и никогда не будет, — от решительной констатации и какого-то самодовольства его беспечных речей ее берет озноб. Если еще минутой назад она была готова его оправдать и мечтала об отговорках, искренне раненная такой показной откровенностью, да такой, будто Азула ему действительно чужая и никогда не была родной, — то теперь она была готова безжалостно стереть его в порошок. — Озая теперь всегда будут мучить сомнения на твой счет, — подстегивающе кивает, решаясь сделать шаг навстречу, а она не сдвинулась, явно разбитая и уничтоженная столь неожиданным признанием. Она бы соврала, если бы сказала, что предрекала их столь скорое воссоединение. Теперь в ее голове метались стращающие мысли, что отец все знал с самого начала, и не пожалев — отправил в руки предателю, точно на закланье агнца. Она ощутила себя обманутой не только братом, но и отцом, не понимая, как ей жить со всем этим дальше?..       — Тешишь свое самолюбие? — огрызнулась, находя в себе силы оборонительно усмехнуться. — Не много ли упорства для того, чтобы кому-то что-то доказать?.. — задумалась, склонив голову, с интересом всматриваясь, всматриваясь в то, как моментально изменилось выражение Зуко. Она словно задела его по больному, будто нашла то, что он столь отчаянно прятал, но не терял надежды показать.       — А с чего ты взяла, что я хочу кому-то что-то доказать? — оскорбился.       — Тебе все покоя не дает, что тебя когда-то обожгли и изгнали? Мстительная ты скотина! — скалится, лукаво посмеиваясь, вызывая в нем забытые чувства, припыленные страшными воспоминаниями.       — А ведь ты так и не признаешься, что все произошедшее — твоих рук дело! — а брови Зуко свелись, он гаркнул, задетый за живое, губы его задрожали, а глаза защипало, он поспешил отвернуться. — Все корчишь из себя невиновность! — грубость лилась его языком, точно огонь из умелых рук, он приблизился к ней почти вплотную, схватил ее за расшитые золотом шелковистые лацканы, вздернув. — Вижу, я все сделал правильно и мой план сработал. Ты вся дрожишь… — утопает в ее глазах, находя чувства, что схлестнулись в нем, сдавливая грудную клетку — пьянящими, он так старательно и долго убегал, чтобы с вожделением быть настигнутым вновь. Она была всем, что он так отчаянно любил и до беспамятства ненавидел, все самое мыслимое и немыслимое смешалось в ядреный коктейль в одном ее непроницаемом лице. Ее губы вырисовывали оборонительную ужимку, — каждый раз, когда она испытывала что-то сродни агонии — она улыбалась. Его до лихорадки выводило из себя ее строгое честолюбивое выражение, однако он не смог скрыть, насколько болезненно упивался моментом их долгожданной близости. Ему хотелось признаться, что все эти недели разлуки он провел в наважденческих мыслях лишь о ней, что ни одно приключение не вызывало в нем столько огня и страсти, как она одна. Одним своим появлением, она будто разгоняла нависшие над его настроением угрюмые тучи, рядом с ней он чувствовал себя правильно: он ощущал себя принцем. Ему приносило наслаждение ее ревнивое желание обладать им, которое она так похабно даже никогда не скрывала, — он тщетно бежал от этого, чтобы в одночасье осознать, насколько страшную ошибку совершил.       — Зачем ты это делаешь? — она смотрела на него иначе, не так как раньше, словно не на того человека, с которым провела свои лучшие детские годы, а как на того, кто принес ей одни горести и разочарования.       — Чтобы ты почувствовала себя свободней, — окрыляющая фраза, после которой она оживилась, распахнула уста, обескураженно глотая воздух, опасливо мотая головой, точно боясь, что он вновь решил ее одурачить. — Чтобы ты наконец смогла уйти от него… — на выдохе заключил, а в ее лице неверие и всколыхнувшиеся внезапно забытые чувства, которые, казалось, она утратила к нему навсегда. Она потянулась, чтобы поцеловать его, воспринимая все проделанное, как самый странный гротескный комплимент из всех, которые когда-либо получала. Он обхватил ее лицо ладонями и притянул к себе, потопляя их обоих в безудержном бессмысленном поцелуе, который, казалось, лишь разрушал, ничего не давая взамен. Колючий, горький, преисполненный жадной страсти, влажный и долгий, Зуко был вне себя от вспыхнувшего в нем в одночасье ощущения счастья.       — И зачем мне это делать, скажи, пожалуйста? — в ней зажегся интерес и игривостью подёрнулся смелый взгляд.       — Ну как это? — смеется. — Чтобы быть со мной… — а он пугал ее своей триумфальностью, эпичной гордыней и полной отдачей. На секунду мир прояснился, она увидела все происходящее его искаженным взглядом, поражаясь исполинскому терпению, которым, оказывается, он обладал.       — Вот это самомнение… — отметила, пораженная, умышленно всем своим видом делая ему столь желанный — комплимент, на что его лицо просияло, прямо как в детстве. — Думаешь, ты нужен мне после всего? — она подарила ему надежду, чтобы следом бессердечно отобрать, его выражение потеряло былой лоск, на нем проступила боль и непонимание.       — Уверен, что да, — его ответ ершист и жесток. — Также, как я уверен в том, что ты без конца думала обо мне все это время, — а на этих его словах ее берет нездоровый смех, он говорил искренне, чистую правду, а оттого это казалось еще забавней. — Страдала. Не могла забыть, — а он упорно игнорирует ее неуважение, словно пытаясь показать ей, как она неправа. — Неужели ты не видишь, я все это делаю ради тебя.       — Даешь мне шанс… — вычленяет главное, а он согласно кивает, точно его желания — это самое важное, что осталось.       — Знала бы ты, каких трудов мне это все стоило! — разочарование.       — Ну ты же знаешь — я не оценю… — стремительно подытожила, наотмашь ударив в самое сердце, а он будто этого и ждал, он не расстроился — его это даже повеселило. — Хоть меня и завораживает твоя наглость, грандиозность… — а ему приятно, он делает к ней шаг, нежно беря за руку.       — Пойдем со мной. Только ты и я. Все будет так, как ты захочешь, клянусь… — потупил взгляд, словно собираясь с мыслями. — Извини меня, извини за всё, что я когда-то делал, ты не представляешь, как сильно я жалею… жалею, что пошел против тебя… — опасные слова, в которые высок риск поверить, которые она ждала, казалось, изо дня в день, получая письма, в надежде, что это от него, и когда она уже потеряла веру — его сентиментальные обещания стравили ей сердце. — Будь со мной… будь моей!.. — запрещенный прием, а у нее даже дар речи пропал, воздух скопился в легких, пока в висках отстукивало тревожно сердце, а он смотрел на нее, преисполненный влюбленной лихорадки, готовый на любые свершения, только бы она сделала, как он хочет.       — Зачем я тебе? — острие сомнения, она почти поддается, окутанная приятным флером его сладострастного забвения. — Ты ведь ненавидишь меня… — хмурый взгляд из-под ресниц, по обыкновению злые губы стали еще злее.       — Я люблю тебя, — с придыханием признается, театрально целуя тыльную сторону ее ладони, не спуская с нее одурманенных глаз.       — Ты любишь только себя, — фраза, что выскочила с ее языка точно наточенный клинок, а еще этот вздернутый надменно подбородок и взор из-под ресниц.       — Ошибаешься, — целует ее руку снова, истязаясь о мысль, что она по обыкновению жестоко предаст, выбросив на произвол судьбы его страстные чувства. — Пойдем, — тянет за собой, умоляюще посматривая. — Пойдем со мной, — а его губы растянулись в слабой обнадеживающей улыбке, Азулу искренне тронул его наивный порыв. — Я сделаю тебя частью команды, они примут тебя, поверь, главное — держись меня. И они примут тебя, у них просто не останется выбора, — а он говорил властно, пока его голос стал удивительно клокочущим, вибрирующим, пробирающим до самых костей. А его этот гипнотизирующий сладкий взгляд, противостоять которому оказалось пыткой. Его пальцы обхватывают ее ладонь, с принуждением дергая на себя. Он заставлял ее приближаться, а сам аж весь млел от ее долгожданного общества, ведомый своими самыми нижайшими побуждениями. Он однозначно называл это любовью, тогда как в глазах растекалась топкая и всепоглощающая завораживающая страсть. Казалось, он ничего с такой жаждой не ждал, как ждал ее ответа, мечтая оказаться ее самым главным приоритетом.       — Зуко… я… — потеряла дар речи, утопая в обволакивающем золоте его манящих глаз, дыхание сперло, а грудную клетку, казалось, разорвет тотчас же на части. Ее окутало искушающе притягательным чувством эйфории дьявольской влюблённости, что проступало каждый раз, стоило им оказаться наедине. От его прикосновений кожа вспыхивала пьянящим теплом, разгоняя огонь любви очерствевшего сердца. Она смотрела на него, да так, словно была на все согласна и на все готова. — Я согласна, с тобой — хоть на край света, — ее брови сентиментально опустились, она расчувствовалась, видя в его лице промелькнувшие на секунду покой и удовлетворение. Казалось, он был счастлив, его переполняли бурлящие чувства, что тотчас же он захотел обрушить на ней, доводя их обоих до горячего, уносящего разум — исступления. Он потянулся, чтобы обнять ее, заключая в объятия слишком резко, хоть и не лишенный благодарности, неловко, но так, как мог только он. Азула в наслаждении прикрыла глаза, впитывая его уже стершийся из памяти — запах. В ней все заклокотало, желая отдаться соблазну прямо здесь и сейчас.       — Правда? — настороженно, но уже потерянно спросил он.       — Ну конечно же нет! — отстранилась, демонстрируя свое коронное выражение. Лицо преисполненное презрением и испорченное коварством истинной власти. — Ты ведь не думал, что я серьезно? — бессердечно расхохоталась, снисходительно огладив его плечо, с пренебрежением осматривая, выпячивая нарочитую важность. — Ты так доверчив — какая жалость! — деланно кривит губами, злорадно наслаждаясь проступившем на его лице — болезненным трепетом. А он аж ссутулился, обомлел, испытывая на себе тяжкое бремя, обреченно вздыхая, робко бледнея, исходя от чувства безысходности и тотальной ненужности. Она ужалила его в самые душу и сердце, нанося непоправимый, невидимый глазу — урон. Урон, на уровне одних только малейших вибраций, она рвала его, словно натянутые металлические струны, наслаждаясь громкой реакцией, что тотчас же последовала. На его лице стали проступать темные отметины, то ли пятна или какие-то синяки, и ей было невдомек, что по его жилам теперь не струилась родная ей кровь. Его вид стал нездоровым, это пугало, но вместе с тем — сильней привлекало. Она тяжело вздохнула, отпрянув, его лицо оказалось испещрено острой болью, его глаза засверкали, казалось — остекленели. Еще чуть-чуть и он расплачется, и вместе с кипящей, поднимающейся из самых недр — жалостью — она испытывала самое поразительное в данной ситуации чувство — облегчение. Ей было приятно, что он страдал, подорванный на мине собственных мечт и надежд, все еще робеющий перед эгоистичными желаниями.       — Что, не хочешь терять тот комфорт и тот статус, что имеешь при Его расположении?! — а он ревниво взбеленился, взъерошив волосы, отвернулся, стараясь на нее не смотреть.       — А ты как думал? — приподнимается ее бровь, а она лукаво ухмыляется. — Бездомный монах, отвергнутый принц, сиротки вождя и слепая девочка — эта та компания, о которой я мечтаю? Вздор!— утвердительно кивает, заносчиво поморщившись.       — Ах да, это же ниже твоего статуса… портит имидж! — разозлился, прикрикнув, а сам поддевает собственную рубаху, демонстративно оттягивая, придирчиво сощурившись. — Лишь его величество дает тебе право смотреть на меня как на грязь. Небожитель и кучка челяди, правда? — претенциозно злится, а она лишь пожимает плечами, даже не отрицая.       — Ты правда думал, что между тобой и королем, я выберу тебя? — ставит его на место одной своей холодностью, отстраненно понизив голос. — Выберу бесчестный путь предателя? И все ради любви? Как это романтично, не правда ли? Принцесса, что тотчас же переобувается, гонимая запретными чувствами к собственному брату. И вот он — наш новый спаситель — аватар, вместе с которым мы свергнем подлого злодея! — карикатурно издевается, стирая любую надежду в пыль. — А после, с щедрой руки аватара он позволит тебе любить меня вечно, так? — вызывающий взгляд из-под ресниц. — А что, если я скажу тебе, что нет такого закона, который запрещал бы между нами отношений? — знающе улыбнулась, не скрывая презрения, что брало верх над всем ее существом. И она гордо выпрямилась, посматривая снизу-вверх, находя его фигуру жалкой. — Но ведь дело не в этом? — острая бровь, что притягательно выгибается, а затем простреливающий насквозь — мелочный взгляд, демонстрирующий весь ее нрав.       — Выбирай: либо он, либо я! — напряглись его мышцы, а лицо аж посерело. Желваки заиграли, брови угрюмо сошлись, пока пальцы сжимались, несдержанно — в кулаки. Азула ехидно оскалилась, скрещивая на груди руки, и чем требовательней был его взор, тем отчетливее были ее издевки. Она муторно молчала, изводя своим присутствием.       — Как ты можешь такое говорить, он же твой отец! — наконец-то истинные чувства берут верх и она злобно прошипела.       — Никакой он мне не отец! — нападающие подступает.       — Ну начинается… — скептично вздохнула Азула.       — Ты спишь с ним! — моментально все понимает, чем вгоняет ее в густую краску, она нервно посмеивается, всячески избегая его взгляда, он это, точно дикий зверь — подмечает, и его берет такая необузданная ярость, от которой кровь, казалось, вскипит, точно озеро за окном. — Так и скажи: он лучше?! — издевательский взгляд, после чего он выходит из себя, подходит к столу и переворачивает его, с грохотом раскидывая все, что на нем мирно таилось. — Да? Я прав? — остервенело вглядывается, одержимо наступая, видя, как ей в одночасье становится не по себе. — Я ведь угадал? — требовательно не спускает с нее глаз, обхватывая с силой ее плечи. Азула в недоумении насупившись молчит. — Отвечай! — кричит на нее, желая ударить, а она даже не шелохнулась, и ее внутренняя уверенность, ее непобедимая сила заставляет его передумать, его губы кривит уничтожающий гнев, он подходит к очередному столу и беспринципно разламывает его, разбрасывая вещи.       — Ты правда хочешь об этом поговорить? — пряча злорадную усмешку, искоса посматривает, наслаждаясь его ненавистью, его раненным самолюбием, что оказалось так уязвимо.       — Нет… мне плохо. Мне очень плохо, Азула. Мне невыносима эта жизнь… — прижимается к ней, ища утешения, сожалея, что безвозвратно допустил столько ошибок, упиваясь бессмысленными мгновениями мести.       — Ты просто привык развлекаться, — а тон ее строгий, бескомпромиссный, ругающий, отчего он встрепенулся, рассматривая ее лицо, находя его столь же прекрасным что и раньше, вот только более бледным, еще сильнее уставшим. — Привык, что за тобой всегда кто-то самозабвенно разгребает дерьмо, кто-то, кто безвозмездно решает все твои проблемы, — ядовитый упрек, глаза ее сверкнули, точно у кобры. — Сначала это была мама, потом я, потом дядя, потом снова я, а теперь аватар?..       — Я был так неправ, прости меня… всё мои мысли занимаешь ты одна… — признается. — Вообще я любил тебя и ненавидел, каждый раз не понимая чего во мне больше.       — Зуко, мосты сожжены! Обратного пути нет! Ты бросил меня! Снова! Прямо как в тот день!..       — Я испугался, — прижимается, обнимает. Азула опешила:       — Эй, перестань! — ей не по себе от собственных чувств, которые неожиданно проснулись, Азула опешила от неумолимого сопереживания, желая утешить, пойти у него на поводу и дать надежду. — Мне стыдно за тебя, — сказала обескуражено, надеясь его оттолкнуть, обидеть, а он словно притих, в ожидании этих заветных слов. — Ты жалок… — старается сделать тон как можно более строгим, а у нее не получается, Зуко отстраняется, посматривает долго, влюбленно, мучительно, приглашающе.       — Нет, ты совсем не похожа на нее, — мотнул отрицательно головой. — Ты похожа лишь на НЕГО! Тобой говорит Озай! — понимающе огладил ее щеку, чтобы следом примкнуть к ее губам в долгом и мучительном поцелуе, что скорее напоминал борьбу двух свирепых змей, ежели таинство нежной любви. Его руки бороздили по ее норовившему вырваться телу, пока его язык обезумивше вкушал пьянящую страсть прямиком с вырывавшимися из ее груди стонами.       — Уходи! — вцепилась ему в рубаху, поглядывая свирепо, снизу-вверх, пока губы ее беззаветно тянулись к нему, желая продолжить, и все ощущения смешивались в терпкий коктейль непростительных неусмиряемых буйств. Порочных, предательских, грязных, Азула смотрела на него и упивалась, упивалась его нарочито бесстрашным видом, легким помешательством и флером опасной загадки. От него разило чем-то неправильным, вместе с тем сладострастным и упоительным. Ее прикосновения дарили тянущее головокружительное тепло, что разжигало внутренний огонь, — он медленно прошелся по ее телу интригующим взглядом.       — Пойдем со мной, — искушающий, клокочущий дурманящий шепот, от которого сердце готово было вырваться из груди, Азула опасливо делает каждый вздох, точно побаиваясь, что следующий станет последним. Как бы она не пыталась, но прочесть на его лице хоть что-то — казалось невозможным, его рука легла ей на талию, тогда как другая заскользила по спине, он всматривался в нее удивительно долго, терпеливо и степенно, точно готов был остановить несущийся поток времени лишь для того, чтобы дать ей подумать. Подумать, и принять верное решение. Он не требовал ничего столь отчаянно в своей жизни: ни пафосных извинений, ни отпущения собственных промахов, он даже не требовал забыть и начать все сначала, как молчаливо молил ее бросить все и выбрать его. Уйти с ним в неизвестность, забвение, забытье, — терзающие Азулу чувства, заставляли усомниться в собственной адекватности, от столь безумного порыва ее захлестнула ненависть к себе вперемешку с усталым облегчением. В неспокойном ожидании, чуть нависая, Зуко, казалось, наслаждался ее взволнованностью, не произнося ни слова, его руки, его лицо — перед ее глазами он скользнул необдуманно вниз, вставая галантно на колено, теребя ее пальцы, в ожидании замирая, чувствуя тот раздрай, что, должно быть, возгорелся в ее душе.       — Нет… — тихо, не веря самой себе, твердо произнесла, отчего его выражение моментально изуродовала ненависть, непринятие, его желваки грозно заиграли, маска терпеливой сдержанности растаяла, точно снег в тепле, оголяя все самое низменное и порочное.       — Неправильный ответ, подумай еще раз, — а он нахраписто тянет ее за руки, ее ответ ему и вовсе не нужен, однако ее молчание, сковывало его решительность, оставляя после себя лишь пустоту.       — У тебя был шанс остаться, но ты импульсивно его потерял, теперь жаждешь и моего унижения? — а она выпутывается из цепких обманчивых объятий, поспешно отходя, чураясь, точно страшной заразы. — Где Айро? — требовательный тон, а его лицо не изменилось, он словно и не услышал вопроса, в нем клокотало неверие вперемешку с остервенелой злобой. В его кровожадных глазах можно было прочесть все самое чудовищное, на что он был готов обречь каждого, — стойкий в своей мести, непрощающий задетой гордости, ненавидящий неоправданные ожидания. Азула была уверена — один неверный шаг — и он схватит что-то тяжелое, подожжет и будет преследовать до тех пор, пока не настигнет, рискуя — она идет на опережение, ее пальцы полыхнули. Синие языки пламени казалось, на секунду отрезвили его — он, чураясь — отскакивает назад. Момент в котором их тревожные взгляды пересеклись — показался Азуле пыткой, у него было такое выражение, которого практически невозможно не испугаться, ведь вместе с тем одна за одной — ее мучили всплывающие предательски воспоминания. Кто бы мог подумать, что все это время Зуко был тем человеком, который исподволь ее преследовал, держа в страхе небольшие села и города, кто бы мог подумать, что все самые изощренные достижения Синей Маски — принадлежали ему? И сколько бы она не вглядывалась — она не могла в это поверить, но та безнадежная холодность, которой он обжигал — уверяла, что он не остановится. И даже сейчас, когда маски сорваны — ее до дрожи пробирало от жгучего понимания, что он преследует ее и по сей день, что он — точно ядовитый паук, в чьи сети ей так не повезло попасть. Избавиться от его навязчивого присутствия, сотканного из фантазий о его грандиозном самомнении — становилось невозможным, Азула ощутила липкий леденящий страх от той убежденности, что нездорово полыхнула его глазами, отражая лазурь ее пламени. Казалось, это миг застыл в вечности, а затем что-то невероятно сильное, темное и ужасающее распахнуло входную дверь, от увиденного сердце едва не остановилось, а дыхание застряло в горле. Синелицее существо, отдаленно напоминающее человека, с чернеющими отверстиями вместо глаз, безротым зловещим оскалом, ссутуленное, безобразное до отвращения, Азуле даже показалось, что оно смердит. Черные волосы едва спадали на это лицо, что все же больше напоминало маску, — от увиденного Азула вскрикнула, опасливо разбросав огонь по всему помещению, что моментально вспыхнул красным. Чудовище взревело, а Зуко так и остался неподвижен, словно порывась броситься, столкнуться со стеной огня и схватить ее за руку, обжигая.       — Ну вот, видишь, — заговорил он. — Синяя Маска — это не я, я никогда им и не был, — обернулся через плечо, оглядывая кого-то, кто очень сильно испугался огня, но вместе с тем продолжал в страхе тянуть к нему руки. Сотканные из черноты, неестественно длинные, будто паучьи лапы, сошедшие со страниц легенд и приданий, не принадлежавшие человеку.       — Не знаю, как ты провернул этот фокус, — а принцесса старается не теряться в пепелище загадок и страха, с усмешкой поежившись. — Без понятия кто этот несчастный. Однако знай: на тебе она смотрится куда лучше. В ней ты хотя бы не похож на монстра, — а сказанное так неожиданно — задело его, она словно забралась ему туда, где не был еще никто, он смутился, опешил, однако воспользовавшись взревевшим с новой силой огнем — бросился бежать.

*      *      *

      — Будьте добры, скажите, где начальник тюрьмы? — губы Мэй сложились в тонкую линию, из головы не выходил Зуко, а также появившаяся будто бы из ниоткуда — Азула. Только сейчас на Мэй накатил вихрь, сотканный из одних только волнений, — погасив поднявшийся из глубин страх, она старается вести себя стойко, с достоинством, так, словно ничего не случилось. Солдаты, стоило завидеть Мэй, в приветствии останавливались, кланяясь. Однако что бы ни случилось — Мэй требовалось найти дядю и тотчас же поговорить, ничто не заставляло ее сердце биться столь трепетно, как все случившееся. Принц Зуко, что при загадочных обстоятельствах едва не лишил жизни короля, Азула, подозрительно милосердно вызволившая Тай Ли из стен лечебницы, необъяснимо сгинувший генерал Айро и резко вернувшийся принц Зуко. И как бы иронично это не звучало — тюрьма именно то место, где его судьбу ожидало логическое завершение. От напряжения сковывало, а округлившиеся с незнания глаза солдата сменялись такими же: испуганными и непонимающими. Казалось, что Мэй застряла не в местах заключения преступников, а в психиатрической больнице, где солдаты — бесправный персонал, которому за болтливость отсекали язык. Насупившись, Мэй идет вальяжно дальше, туда, где должен был проводить свободное время дядя, — распахнув дверь, сердце забилось еще громче. Никого. Письменный стол, на котором даже и пера не валялось, чистота настолько настораживающая, словно дядя не присутствовал в собственном кабинете вот уже несколько дней. Мэй не знала, что будет говорить, какими правдами и неправдами убеждать его уступить и подарить им с Зуко возможность бежать, и это даже несмотря на застигнувшее врасплох — присутствие Азулы. Тюрьма большая — в ней можно и затеряться, поразмыслив, Мэй понимает, что времени на раздумья и поиски дяди у нее не остается, и с каждым мгновением она сама все ближе к решетке и участи заключенного. Вряд ли Азула после столь скоропостижной встречи будет церемониться. Поймав себя на мысли, что нужно усугубить ситуацию, оглядевшись, убедившись, что никого нет, — она останавливается возле очередной двери, заглядывать за которую не то что бы не хотелось — страшно. Сглотнув, и крепко ухватившись за ручку, отодвигая несколько толстых щеколд — она настежь распахивает дверь, пока по венам бежит разгоряченно кровь, набатом гремя в ушах. Собравшись с мыслями — она бежит дальше, отпирая камеры преступников одну за одной, пока не слышит грозное:       — Эй! — двое солдат, что застали ее за преступлением — тотчас же ухватились за сабли, не успевают они вытащить оружия из ножен, как плавным движением Мэй высвобождает припрятанные кинжалы, швыряя в противников ловко и метко. Солдаты разбежались, однако из освобожденных камер стали вылезать бледные и озлобленные заключенные, не успевает Мэй и слова вымолвить, как небольшая кучка ринулась остервенело на солдат. Оценив обстановку и бросившись к еще неоткрытым дверям, с молчаливой поддержкой высвободившихся — Мэй открывает еще несколько дверей.       — Ты? — Мэй в недоумении вскинула брови, зеленые глаза напротив ожидают подвоха. Трудно не узнать в этой грязной оборванке главаря воинов Киоши, которых уже однажды удалось победить, Суюки насторожилась, однако Мэй услужливо делает шага в сторону. Без лишних слов Суюки в благодарность кивает, не успевает она нырнуть в разгорающуюся битву, как Мэй предостерегающе хватает ее за рукав замызганной робы:       — Прямо и за поворотом главный штаб, устрани дежурных, там ты сможешь потянуть за рычаг и открыть все двери разом! — протараторила на одном дыхании, Суюки, будучи в смешанных чувствах, буркнула лишь:       — Почему ты помогаешь? — сомнение, ожидание подвоха, справедливое опасение — все схлестнулось в изумленном бледном лице Суюки.       — Нужно устроить шум, — оглянулась Мэй, уворачиваясь от пролетевшего оружия. — Принцесса Азула здесь, теперь так просто нам всем отсюда не выбраться… — не успевает Мэй договорить, как за спиной раздался певчий голосок:       — Мэй! — дёргано обернувшись, она различает среди мелькавших тел знакомый силуэт, что будто бы парил в воздухе.       — Все поняла?! — деспотично сжимая предплечье Суюки, рьяно поинтересовалась Мэй, на что та с силой дернулась, высвобождаясь и с немногословным кивком растворилась в мелькающем гвалте. Солдаты и заключенные, сошедшиеся в неравном бою, Мэй прижалась к стене и старалась проползти незамеченной, то и дело уворачиваясь от настигающих со всех сторон ударов. Послышались истошные крики, истеричные вопли и оглушающий лязг металла. Тонкий стан и танцующие движения, несколько сильных, но невесомых ударов, что по силе можно сравнить с легким касанием бабочки — и горстка солдат уже лежала обездвиженная.       — Тай Ли! — ужаснулась Мэй, но вместе с тем ринулась к подруге, размахивая клинком.       — Мэй! — быстрые кувырки, Тай Ли зависла на мгновение в воздухе, а затем опустилась с сотрясающим прыжком кому-то на плечи, ее носок скользнул по чьей-то голове, крики усилились, заключенных становилось все больше, давка усиливалась, а подкрепление не справлялось. Тай Ли, обездвижив сразу нескольких, расчищая путь, с надеждой протягивает руку, и Мэй беззаветно хватается, Тай Ли тянет ее на себя и они бегут, каждый раз уворачиваясь, то и дело отбиваясь от непрошенных нападок.       — Что происходит? — отдышавшись, поинтересовалась Тай Ли, заглядывая за угол, где битва лишь нарастала. Рой копошащихся кричащих тел заполонил пространство, — Мэй подбегает к широкому пролету и смотрит с надеждой вниз — ее губ касается радостная улыбка, а затем этот запах — запах, от которого сводит скулы.       — Что-то горит! — закричала, но ее голос перебивает оглушительная сирена, от страха Тай Ли сжалась в комок, закрывая тщетно уши, да так, словно этот звук доставлял ей ощутимую боль. Двери запертых камер с грохотом отворились, и Мэй могла видеть, как очнувшиеся будто бы от спячки преступники, точно зверье, почуявшее кровь — в аффекте рванули в гущу событий. Солдаты едва удерживали натиск, Мэй тревожно задумалась: «Где же дядя?», — сирена не унималась, а Тай Ли так и не сдвинулась. Подбирая небольшой кинжал, замахнувшись, Мэй с одного удара сносит сирену, она не затихла, однако поумерила громкость, подбегая к подруге, Мэй тащит Тай Ли на себя:       — Ну же! Бежим! — в суматохе ее глаза разбегаются, а помещение начинает постепенно заполняться едким дымом.       — Где же Азула? — оттаяв от наваждения, спросила Тай Ли.       — Забудь о ней! — уверяющим сделалось ее выражение, она прямо сейчас была полна решимости убедить Тай Ли бросить все и присоединиться. — Вместе мы — сила!       — Как ты здесь оказалась? — лицо Тай Ли стало невинным, точно у ребенка.       — Долгая история, ты не видела начальника тюрьмы? — последняя попытка, едва ли не последняя надежда, и тут перед глазами Мэй все поплыло, стоило всмотреться в удручающий лик Тай Ли. — Нужно бежать! Ты и я! За Зуко! — настоятельно требует, даже не видя, каким протестующим стало выражение Тай Ли, однако дым сгущался, бунтующих становилось все больше, они очагами заполонили собой все, Мэй и Тай Ли, рука об руку расчищали себе путь не только от солдат, но и от взбеленившихся заключенных. Закрывая нос рукавом, стараясь дышать размеренней, Мэй подбегает к окнам, начиная распахивать, впуская воздух. Толпа обезумевших преступников с криками бросилась на них, едва успевая отскочить, Мэй и Тай Ли спрятались, наблюдая, как мужчины в измызганных мешковинах забирались на подоконник и спрыгивали вниз — прямиков в открытый оживившийся атриум. Переждав первую волну и всплеск смертоносной агрессии, девочки выбрались из укрытия и побежали на выход, что-то странное мелькнуло где-то вдалеке, косое и хромое, исчезнувшее, точно тень, Мэй вздрогнула, однако не остановилась. Пепел кружился под потолками, хлопьями покрывая волосы и плечи, на лице образовался толстый слой копоти — что-то горело, отнимая кислород. Затяжной грудной кашель, — Мэй оборачивается — Тай Ли уже почти совсем без сил. Перед глазами замелькали предстоящие события, в которых обязательно их ждет гибель, Мэй даже решила оставить Тай Ли и спасаться самой, как вдруг силуэт неизвестного вновь мелькнул в дыму.       — Эй! Кто-нибудь! — взмолилась, пытаясь поднять подругу. Что-то коснулось ее — Мэй вскрикнула, вздрогнула, тотчас же ударив незнакомца с локтя, послышался знакомый стон, обернувшись — на глазах Мэй выступили слезы, она не верила своему счастью. Принц Зуко, схватившись за место удара, присогнувшись стоял прямо у нее за спиной.       — Бежим! — резко выпрямился, точно вся его боль — ни что иное, как грандиозный спектакль.       — Откуда здесь столько дыма? — глупые вопросы один за одним посыпались градом.       — Азула устроила пожар! — возмутился, оглянув обеих, закатив от недовольства глаза — он решается им все же помочь, подойдя к Тай Ли и обхватив ее за талию, он берет ее на руки и командует:       — Бежим! — он растворился в облепленном дымом помещение, а затем запрыгнул на несколько табуреток и скрылся в оконном проеме, в котором уже давно были выбиты стекла. Подбирая полы платья, Мэй следует за принцем, волна остужающего воздуха бьет в лицо, она оказывается на широко простирающемся атриуме, где во всю гремят мечи, оглушительно трескаются стекла и выдирается с корнем земля.       — Что с Азулой? Что происходит? — придя в себя, отдышавшись, не унималась Тай Ли, как только она почувствовала себя лучше — крепкие руки опустили ее на землю, и каково же было удивление узреть напротив не кого-нибудь, а Зуко. Он презрительным прищуром провожал каждый ее шаг, он демонстративно сложил на груди руки, видимо, желая воззвать к совести и выудить из нее слова восхваления или же благодарности, однако Тай Ли этого не сделала. Тай Ли насупилась, пальцы ее сжались в кулаки, она была готова напасть, однако Мэй преградила ей путь, самоотверженно защищая Зуко, как казалось Тай Ли — от правосудия.       — Отойди, Мэй, он преступник, мы должны взять его! — вразумительно требует, а принц Зуко возмутительно усмехается.       — Нет, мы уходим. Тай Ли, и ты можешь пойти с нами, — утвердительно кивает, делая смелый шаг навстречу Зуко, а тот даже не двинулся, словно врос в землю, наблюдал за ними. Тай Ли не мешкая понимает, что Зуко умышленно тянет время, — принимая боевую позу, Тай Ли решается напасть, а Зуко точно этого и ожидал — он увернулся уверенно, лихо, отскакивая от нее так, как будто она могла ошпарить.       — А знаешь, почему она с вами дружит? — стоило Тай Ли подойти снова, как он пригвоздил ее своим мрачным взглядом, взглядом, от которого внутри все переворачивалось, в Тай Ли вскипело недовольство, она хотела достать что-нибудь потяжелее, чтобы огреть его, однако он оказался быстрее. Тай Ли вскрикнула, стоило столпам огня двинуться в ее сторону. — Потому что вы немаги, — а Зуко продолжил, окинув с жалостью Мэй. — А если вы немаги — значит вы не люди, — он сказал это без какой-то ужимки и без загадочности в тоне, преступно просто, как если бы констатировал очевиднейший факт.       — Зуко! — возглас, все обернулись, и только он, не раздумывая — сиганул, завидев махавшего ему Сокку, что подтягивал тросы, возведенные через все кипящее озеро. Протянув руку, расталкивая забывшихся в драке, Зуко огибает стражу, защищаясь от нападавших всплесками пламени. Побледневшая в одночасье Мэй — ринулась вдогонку, имея иллюзию ухватиться, — посмотревшая на все это с неким осуждением — Тай Ли хочет бежать следом, но что-то ее останавливает, она злится, не прощая Зуко за все, что тот совершил.              — Зуко, постой! — кричит Мэй, а он достигает Сокки, что уже запрыгнул в кабину, в ожидании высматривая Зуко. Коснувшись его рукава, цепляясь кончиками пальцев, ей кажется, что она поймала его, точно улетавшую от нее в детстве бабочку. А она останавливается, неожиданно, резко, Мэй не успевает затормозить, больно врезаясь ему в спину.       — Не иди за мной, — тверд в своем решении, оборачивается, не скрывая того раздражения, что в нем преобладало, проступая через треснувшую маску благородства.       — Почему? — не понимает, не верит, думая, что сможет переубедить, ведь на кон было поставлено все, неужели он не понимает, что, если прямо сейчас она не уйдет с ним — ее жизнь и так будет порушена.       — Тебе со мной нельзя. Быть предателем — тяжкое бремя, — все его слова кажутся ей нелестными оправданиями, глупыми отговорками и отвратительным отношением.       — Ты не понимаешь! — кричит, а он уходит.       — Перестань! — не выдержал. — Я убил твоего дядю! — смотрит на нее бесчеловечно, пугающе, точно монстр.       — Ч-что?.. — облизнула она пересохшие губы, опешила, а он ухватился за протянутую руку Сокки, и запрыгнул в кабину. Внешний рычаг сдвинулся и они стали отдаляться, все больше и больше уплывая в небо, растворяясь в густом тумане, Мэй не верила в случившееся, перед глазами морок, а в ушах безропотный голос, и повергающее в шок: «Я убил твоего дядю!» — не успевает она и мысли отпустить, как за спиной послышался легион шагов под аккомпанемент звона доспех. Обернувшись, Мэй ощущает почти физически этот цепкий колючий взгляд, лицо Азулы исказило презрение, которое она практически и не пыталась скрыть. Лишь невесомый беглый упрек, после которого на самолюбии остается колющая рана, чтобы следом взор принцессы обратился в туман, за ее спиной бушевал небольшой взвод солдат. В суматохе упадка, разрухи и бедствия — Азула смотрелась как возвеличивающий венец всего происходящего. Солдаты, оттирающие свои измызганные алыми брызгами мечи и, разминающие побаливающие пальцы, — тотчас же бросились на преступников, которым все еще удавалось быть на свободе.       — Остановить! — пугающе спокойный приказ, после которого двое крепких солдат подбежали к крутящему трос механизму, резкими толчками пытаясь сломать. Они пыхтели и старались под ее обезличенное непроницаемое выражение, которое заставляло в страхе отступить даже Мэй, она сделала шаг в сторону. Оглядев пострадавшее здание тюрьмы, из которого клубами валил дым затухающего пламени, под тяжким предчувствием, сердце Мэй предательски сжалось. Азула, не говоря ни слова, окинула Тай Ли пронизывающим взором и тотчас же легким порхающим движением — Тай Ли отрывается от земли, ее изящные ступни ложатся на жесткий тяжелый трос, по которому она словно танцовщица — притягательно засеменила, ее грация граничила с убийственной кровожадностью. Лицо Мэй напряглось, она не нашла, что ответить, захотела присоединиться, а Азула преградила путь, молчаливо и так душераздирающе посмотрела, отчего на душе стало неприятно.       — Ты остаешься здесь, — как только она произносит эти жестокие слова — послышался роковой хлопок, сводящий с ума скрип, рокот, солдаты радостно загоготали, движущие кабину тросы резко замерли, как если бы это было колесо, в которое просунули толстую палку. Мэй хотела было что-то сказать, но Азула демонстративно повернулась к ней спиной, всем своим видом давая понять, что говорить им на сегодня не о чем, среди беспорядка, что устроили заключенные, она находит тяжелые железные наручники, что оковами — опоясывали когда-то чью-то свободу. Мэй с робким недовольством провожала каждое действие принцессы, а затем Азула обернулась, в голосе ее дребезжала сомкнувшаяся сталь:       — Огонь устранен, выживших заключенных вернуть по местам, особо буйных разрешаю сжечь, — Мэй будоражила игра теней на ее лице, и то, с какой важностью размыкались ее по обыкновению злые и угрюмые губы. Послышался щелчок, трос оказался взят в плен тяжелым металлом наручей, после чего вспыхнуло пламя — яростное, неукротимое, цвета голубого неба, обманчиво притязательное. Схватившись за свободный край наручника, — принцесса внезапно ринулась ввысь, туда, где уже давно поджидала Тай Ли, туда, где подло скрылся Зуко.              Суюки выжидательно напряглась, едкость ощущая туман кожей, дышать становилось нечем, казалось, легкие разорвет, туман плавно обдавал, они повисли на пугающей высоте, и все вроде бы хорошо, но предчувствие чего-то плохого не отпускало. Суюки взглянула на Зуко, что словно приклеившись, опираясь на ограждение, высовываясь в широкие отверстия, с неторопливым выжиданием уставился в туман, не туда, где должна ожидать свобода, а туда, откуда тянет заключением и смертью. Бледный растрепанный Сокка, болезненно привалившийся на пол, бесцельно смотрел в потрескавшийся потолок узенькой крыши.       — Что с тобой? — аккуратно приблизившись, склонившись над Соккой, осторожно поинтересовалась Суюки, а он не дрогнул, его взгляд медленно находит ее лицо, стоило ей сочувствующе взять его за руку. А от столь непрошенного вопроса у Сокки перед глазами встают чудовищные картины: тьма, кровь, лицо Зуко, а затем страшная боль, словно с него живьем содрали кожу. И даже сейчас, даже в таком состоянии — он думал лишь о синей маске, что своей близостью дарила ему невероятные ощущения, ублажала его самые мрачнейшие фантазии, он плохо понимал, что с ним происходило, практически ничего не мог насильно выудить из своей памяти, словно та — древний сундук, запертый на ржавый замок, ключ от которого давно утерян. Закрывая глаза, он чувствовал, как ноздри заполняет запах крови, в голове застыл чей-то бесконечный крик, кто-то так кричит, так кричит, что это даже приносит наслаждение. Теплая маслянистая жижа, вырывающаяся из чужих артерий — попадает на маску, и он ощущает уносящую его в небытие эйфорию, он не испытывал ничего так остро, как остро он ощущал исполнение собственных желаний. Кто-то бесконечно надрывается, заживо разрываемый на части, а Сокка обдает волной необъяснимо приятного жара, его охватывает сильнейшее возбуждение, сникающее после каждого ужаса, который он благополучно забывал. Легкость и четкое чувство отмщение теплило сердце, а затем кто-то делает ему больно, отрывая кусок плоти, пробираясь, будто бы пальцами под кровоточащую кожу, а затем тишина и яркий свет, лицо Зуко и нарастающая суматоха.       — Где? — его почти присохший к небу язык начинает двигаться, лицо Суюки мгновенно меняется, тогда как выражение Сокки тотчас же звереет. Он вцепляется той неожиданно в руку, готовый оторвать кусок, в его мыслях блуждали невысказанные терзания, в которых он нападал на нее, отгрызая губы и нос, любуясь обагрившимся лицом, а затем этот крик, ее тонкий и душераздирающий вопль, что наполнит до краев, даря безмятежность.       — Суюки, нужна помощь! — их прерывает резкий взбудораженный голос Зуко, он оборачивается, с неподражаемым безразличием минуя Сокку. Суюки моментально поднимается с колен, вырастая в полный рост, так мнительно посматривая на Зуко снизу-вверх, заглядывая ему в рот. Ему не приходится и звука произносить, как, разрезая туман, отрезвляя — доносится скрежет, а затем мерно блуждающая в невесомости кабинка резко замирает. Они покачнулись в воздухе, словно подталкиваемые со стороны, — Зуко едва не рухнул на пол, во время ухватившись за поручень, придерживая потерявшую равновесие Суюки. Вибрации, что распространялись, точно капли утреннего дождя, можно было ощутить даже не прислушиваясь, Зуко бросился в сторону, заглядывая в туман. Легкая поступь и розовая развевающаяся юбочка, вредный взгляд и полный решимости вид, — быстро сокращая расстояние, самая настоящая акробатка — к ним приближалась Тай Ли.       — Я разберусь! — пафосно вырвалась вперед Суюки, а Зуко предостерегающе держит, не отдаляясь:       — Не дай ей до тебя коснуться, — пробирающее до дрожи напутствие и его пальцы разжимаются, Суюки резким движением вылезает на узкую крышу кабинки, отбивая мимолетный удар незваного гостя. Кабинка затряслась, послышались девичьи вопли, казалось, если прислушаться — можно услышать, как шипит разогретое магмой озеро. Мелькнувшая вспышка лазурного пламени, Зуко невольно улыбнулся, одним прыжком оказываясь на крыше, Суюки устремилась по тросу дальше, мастерски сохраняя равновесие, уводя Тай Ли все дальше и дальше. Их борьба словно танец двух схлестнувшихся кобр, они сотрясали и так накренившийся трос, Зуко насупился, а затем из пелены тумана, объятая голубоватыми искрами явилась Азула, она настигла его, предопределенно ступила на крышу, грубым толчком заставляя кабинку сильней раскачаться. Зуко едва не упал, отбегая в сторону, раскидывая в пространстве руки, ища равновесие. Лицо Азулы скривилось от гнетущей обиды, от желания справедливой кары, но вместе с тем он видел зарытую в ней глубоко — боль. Не выжидая ни секунды, она плеснула в него огнем, точно водой из миски. Тонкая завораживающая рябь двинулась в его сторону, смыкая руки, призывая стихию, Зуко пробивает хлынувшую на него волну, откатываясь в сторону.       — Где твой дракон? — резко спросил он, оборачиваясь, чувствуя на себе ее долгий тяжелый взгляд, а затем уничтожающий все на своем пути огонь, который он сдерживает лишь чудом, отклоняя в сторону. Сгустившийся вокруг них морок — давил, точно сжимающиеся стены, огонь то и дело оставлял в молочном покрывале страшные дыры, которые с каждым дуновением затягивались. — Я знаю где твой дракон! — а она не ответила, лишь разъярилась, нападая с большей прытью, заставляя отходить все дальше и дальше, уклоняясь. Азула зарычала, точно взбеленившаяся тигрица, входя в раж, желая прихлопнуть его, точно назойливую муху. Всполохи синего пламени, больше похожие на острие наточенных когтей — блестели у нее в руках, она с легкостью пробивалась через возведенную меж ними стену, ломая огонь, как если бы он оказался хрупким стеклом. Туман становился вязким, температура поднималась, накаляя напряжение:       — Ты оставила его папе, верно? — возмутительная интонация, его бровь лукаво приподнимается, его вопрос возводит ее ярость в абсолют, ее щеки краснеют, губы становятся ярче пунцовой розы. Зуко смотрел на нее, пребывая в раздрае, его сердце, казалось, стучало живее и радостней, когда он мог дышать с ней одним воздухом, когда его глаза могли видеть ее, а уши внимать. — Боишься за жизнь Озая? — возмутился, откровенно приревновал, перехватывая инициативу, начиная беспрестанно нападать, срываясь в страстный пляс с пламенем. — Или это он вынудил тебя его оставить? — пытается хоть что-то понять по ее лицу, а оно, словно закрытая книга, ничего, кроме смешанных недобрых чувств, которые он поднимал со дна ее сердца. Пальцами он окольцовывает ее запястье, дергая на себя, от неожиданности она даже оступилась, рухнув с грохотом на крышу, проделав в ней небольшую дыру. Замахнувшись, Зуко решает со всей страстью, горящей в нем ревности — ударить ее ногой, а она посмотрела на него в этот момент не просто осуждающе — нет — испепеляюще, казалось всего секунда и она будет за бортом — в открытом небе. Словно выжидающе, в последний момент она перекатывается, пиная его под колено, а Зуко аж сотрясло, он невольно согнулся, побеждено падая. Оглушительный звон, что неожиданно раздается над ухом, Азула отпрыгивает в сторону, крепко хватаясь пальцами в основание крыши, балансируя в невесомости. Откуда ни возьмись, точно призрак, размахивающий ожесточенно мечом, появился Сокка, взгляд его был кровожаден и пылок, будто сорвавшийся с цепи, он кинулся на Азулу, желая сбросить ее в кипящее озеро. Оттолкнувшись ногами о покатые стены, Азула подпрыгивает, взлетая, внезапно оказываясь за спиной Сокки. Лохматый, потрепанный, его руки и лицо еще хранили отпечаток жестоких истязаний и пыток, он плохо держал меч, однако бездумно готов был порубить им все, что попадется. Вскинутый наспех клинок, Сокка был уверен, что вспорет ее также легко, как ветхую ткань, а принцесса без ухищрений элегантно увернулась, а затем снова и снова, а у него точно земля под ногами ходуном заходила, он покачивался, сильней раскачивая кабинку. Внезапный жар пламени, который ей удалось в последний момент отразить, обернувшись, Азула встретилась взглядом с Зуко, — точно изголодавшиеся волки, они наступали на нее синхронно, тесня к краю, безропотно готовые сбросить. Бегло оглянувшись, Азула искала Тай Ли, а затем отрезвляющий удар Зуко, а потом неизбежно следующий, который она перехватила в зачатке, обхватив его угрожающе настигающее предплечье, с оглушительным ревом, Сокка бросился на подмогу. Азула остервенело отбрасывает Зуко, который летит прямиком на взбеленившегося товарища, сметая с ног, точно побежденную шахматную фигуру.       — Принцесса! — крик раздающийся так близко, но со стороны плотной дымки тумана, Азула, точно принюхавшись — моментально и безошибочно находит источник звука. Пролетающая совсем рядом кабинка, во главе с несколькими солдатами. — Они режут троса! Бегите сюда! Скорее! — кличет ее кто-то, поравнявшись.       — Не бросай меня! — последняя просьба Зуко действительно прозвучала потеряно, жалко, он наблюдал, как она за доли секунд, вспорхнув, точно птица, отталкиваясь в воздухе — ринулась прочь, оставляя после себя лишь огненный всплеск. С досадой прикусив губу, сжимая пальцы в кулак, чтобы с силой ударить о черепицы, Зуко не получает ничего, кроме небольшой раны, в его мыслях, словно червь — зароилась непростительная зависть, изнутри разрушающая всю суть его самолюбия. Он снова ощутил, как не просто потерял честь, как ее подло сожгли, сломали, бесчеловечно уничтожив. Эта боль — она вонзилась ему где-то в области сердца, перекрывая собою все, становясь пеленой перед глазами, отнимая силы, приглушая резь от раны.       — Сокка! Зуко! — побежала к ним Суюки, а меланхоличный взгляд Зуко бессмысленно провожает траекторию легчайшего прыжка Тай Ли, она хватается в руку солдата, отталкивается ногами от стен и со зрелищным кувырком оказывается спасена.       — Нужно бежать! — вспылил Зуко, стоило Суюки к нему неосторожно приблизиться, дичась — он отошел от нее, опасливо выставляя руку, точно преграду. Суюки опешила, однако ничего не сказала.       — Придется бежать по тросу! — начинает суетиться Суюки, сделав несколько шагов, оказываясь на жестком металлическом канате.       — Не уверен, что я смогу… — неохотно признался Сокка, подпоясывая космический меч, подставляя болезненно-серое лицо едва пробивающемуся солнцу.       — Придется… — похлопав ободряюще по плечу, предупредил Зуко, ринувшись за скрывшейся в пелене Суюки. Ступив на трос, не думая ни о чем, кроме спасения, выпуская огонь, он бежит, стараясь не рухнуть, а стержень под ногами раскачивается, трясется, точно бельевая веревка. Зуко не мог думать ни о чем, кроме как о в любой момент оборвавшейся цепи переплетенных меж собой металлических нитей, казалось, этот путь бесконечен и дорога никогда не закончится, вместе с тем Зуко ошарашенно понял, что смысл жизни его взаправду покинул. Он точно вихляющий по острию ножа, застывший на краю пропасти, бегущий по канату — одинокий и всеми брошенный. Дыхание сбивчиво перехватывает, сердце стучит набатом, перед глазами лишь морок, пока в душе надежда на спасение, — зависший в воздухе, карабкающийся, точно по высокой горе, он натужно выдыхает, видя конец. Туман расступается, перед глазами скалы, а внизу дорога, на которой опасливо ждет Суюки, славно махая рукой. Не сдерживаясь, отталкиваясь, помогая огнем, Зуко срывается с троса и падает в низ, смягчая падение.       — Где Сокка? — обеспокоенно продолжает смотреть ввысь Суюки, пока Зуко смотрит туда, где пришвартовано несколько кораблей и даже королевский дирижабль. Не дождавшись ответа, Суюки смерила Зуко придирчивым взором, сходу находя его высокомерным и неприятным: — Это ведь ты сжег мою деревню? — осуждающий тон и враждебный прищур, Зуко оборачивается, оторванный от своих топких мечтаний.       — О чем ты вообще? — скептически покачал головой.       — Тогда на Острове Киоши, это был ты, — касается она левой стороны своего лица. — У тебя был здоровенный шрам… — не успевает завершить мысль:       — А еще я был лысый и мышц у меня было вдвое больше, — категорично усмехнулся. — А еще я был на голову ниже, — загибает пальцы, посматривая в небо, стараясь не пропустить появление Сокки. — А еще со мной был мой пьяница-дядя… — на упоминании Айро улыбка сошла с его лица, будто и не было, приобретая траурный вид, его желваки заходили ходуном, обрисовываясь.       — Извиниться не хочешь? — настоятельно требует, подбоченившись.       — За что? — взгляд полный отчуждения. — Я этого не делал! — поднял свои без тени стеснения или даже раскаяния глаза, уверенный в своей бесстыжей правоте, от такой откровенной лжи Суюки даже побагровела. — Не смотри на меня так! Это дядя поджег твою деревню! — моментально отпирается, и вроде бы у него на лице все написано, но Суюки отчего-то становится легче, ей почему-то приятнее думать, что он прав, чем разделить спасение с врагом. — Дядя вообще предатель!.. — а его глаза постоянно искали пристанище, он смотрел на нее осторожно, но бегло. — И вообще он мне не дядя! — вспылил, что аж искры пламени в воздухе заиграли, глубоко вдохнув, Суюки решила не спорить. С воплем Сокка долетает до остановки на возобновившей путь кабинке, спрыгивая с крыши, его меч с лязгом приземляется рядом, подбирая его, Сокка отряхивает руки, пока Зуко с Суюки бегут все дальше вниз, вихляя по дороге, а Сокка со странным чувством оборачивается назад. Туда, где при загадочных обстоятельствах погиб его отец, и Сокка с неверием понимает, что изнутри, вместе с порализовывающей печалью, как тесто поднимается и что-то еще, и это что-то пугало. Тайное облегчение, обличение которого было бы страшнейшим кошмаром, Сокка не может отпустить, не может осознать, сбиваясь с толку. Все произошло слишком быстро, он не успел понять, не успел прочувствовать, вынужденный впопыхах сбегать, и сосущая топкая отравляющая рана поселилась глубоко в груди — он подлый предатель. Сокка ощущал вину не только перед отцом, за то, что трусливо сбегал, не отомстив за его честь, но и перед ничего не ведающей Катарой. Что же он скажет ей?

*      *      *

      Поправив выбившиеся волосы, Азула обернулась — двое солдат, один из которых намного выше по званию, не заставив себя ждать, невысокий и коренастый, он подошел ближе, поспешив представиться:       — Крали́чек, госпожа, я заместитель Вардена, это я приказал перерезать тросы, — он постарался вложить в свой тон глубокое уважение, что Азула надменно проигнорировала, дабы следом окунуть интересом завесу тумана, выслеживая, как в суматохе ее брат растерялся, а затем смело ступил на простирающийся ввысь трос. Азулу переполняло неверие, ее сердце трепыхалось в груди, точно загнанная в клетку птица. На ее глазах предательски выступили слезы, она сглотнула, резко опустила лицо, стараясь унять всколыхнувшие в раздрае чувства — не выходило, не получалось, это оказалось сильнее нее. Пробирало до мурашек, что весь этот немыслимый ужас Зуко устроил лишь ради нее одной. Она возгордилась, приосанилась, вздернула подбородок, очередной раз убеждаясь в своей неподражаемой исключительности.       — Ну чего ты? — ободряюще погладила ее Тай Ли, положив на плечо подбородок. — Не переживай так, мы его обязательно поймаем! — широко улыбнулась после чего Азула посерьезнела, даже ощерилась, попыталась отстраниться, но Тай Ли оказалась слишком прыткой. Азула последний раз растроганно вздохнула, чтобы, оттолкнув самоуверенно Тай Ли, важным видом смерить спасителей:       — Что произошло? Где Варден? — недовольство скрипело на ее зубах, точно песок, от одного ее неутешительно воинственного вида — Крали́чек даже опешил.       — Когда стало понятно, что случилось ужасное убийство, напарник вашего брата раскололся…       — И сдал моего брата… — намеренно сочувствующе подытожила, язвительно ухмыляясь. Ее тело было точно перетянутая струна, она чувствовала боль охватившего ее перманентного напряжения.       — Да, Варден решил лично допросить вашего брата, — неловко пояснил, что отразилось непониманием на лице Азулы. — Просто, знаете, — почесал он задумчиво затылок. — Варден любил применять особые методы, — ходит вокруг да около. — В общем он решил пытать вашего брата, уверенный, что Хозяин Огня даст разрешение на его убийство или лишение свободы в стенах этой тюрьмы, — пазл неспешно складывался, однако от этого Азуле не становилось легче. — Это последнее, что я знаю.       — Зуко пытали? — переспросила, а сама еле сдержала пугающее веселье.       — Не знаю, — честно признается Краличек.       — Кто убил заключенного? — моментально меняет тему Азула, закатив глаза, нервно перебирая пальцами.       — Не было времени выяснить, госпожа, — его лицо стало деланно обеспокоенным.       — То есть убийца гуляет на свободе?.. — сложила она на груди руки, утомленно вздыхая. — Узнать кто это был и найти мне Вардена! — решительный приказ, после чего присутствующие согласно кивнули.       — Что она делает? — недоуменно спросил один из солдат, посматривая куда-то вниз — на виднеющийся разгромленный атриум. Импульсивно отталкивая, Азула уверенно пробирается вперед, выглядывая, ее лицо обескураженно вытягивается, глаза вспыхивают, — несмотря ни на что Мэй самозабвенно кинулась в бой, мешая выполняющим приказ солдатам — перерезать трос.       — Это же она выпустила заключенных? — вмешался другой, задумчиво переведя взгляд, вздрогнув, стоило Азуле обернуться и требовательно на него уставиться.       Отчаянно пуская в бой острые предметы и порой все, что попадалось ей под руку — Мэй тотчас же разогнала собравшихся. Зародилась новая суматоха, от необъяснимого рвения Мэй шел отчетливый смрад уготованного заранее предательства, — Азула поджимает надменно губы, ее изогнутые брови сдвинулись, тяжело опускаясь, на глаза легла грозная тень, искажая лицо до неузнаваемости. Дабы помешать, Тай Ли готова была не думая броситься в бой, наперевес с галдящими рядом солдатами, но Азула, ведомая лишь ей одной известным замыслом — взмахом руки гасит зарождающийся боевой настрой, настырно бездействуя. С маниакальным интересом Азула следила за воинственным танцем летающих мечей, кинжалов и даже камней, о эту решимость разбивалось даже пламя, Мэй сама на себя перестала быть похожей — ее лик исказила гримаса невиданного ранее — неистовства. В своей ярости она оказалась ослепительна и неотразима, ее руки без конца нападали, один за одним обезоруживая верных подчиненных ее высочества. Расчистив себе путь, Мэй без раздумий припала к тросам, смело дергая рычаг, и взятый в плен механизм запустился вновь, — даже издалека принцесса ощутила разросшийся в душе подруги революционный голод — внутренний протест, который с треском нарастал, в одночасье лопнув. Увиденное повергало в шок и не совсем понятно почему, чего, все же, было больше: ревности или негодования?       Азула мимолетно замечталась, представляя, что заставит эту предательницу землю жрать, а иначе… — уничтожающий вздорный взгляд, который Азула тотчас же обращает на Тай Ли. Словно почувствовав — та поежилась, сделав шаг назад, — спуск плавно подходил к завершению, и Мэй, всем своим существом ощущала неизбежность правосудия, которое, должно быть, уготовила ей принцесса. Мэй гордо — даже не обернулась, однако плечи судорожно сами собой сжались, рука поникла, выпуская приготовленное оружие. Не успела Азула ступить на каменные плиты, как Мэй тотчас же окружили, схватили за руки, заламывая, она, удивительно — не произнесла ни звука, пока сердце ее стучало набатом, считая секунды до неминуемого приближения Азулы. Будто специально — принцесса медлила, словно нарочито страшась, страшась, что поддастся искушению и не сдержится — моментально взорвется, потеряв остатки самообладания. В предвкушении Азулу пробирала мелкой рябью дрожь, — вооружившись самоуверенной ужимкой, не расставаясь с важным видом, Азула приблизилась, взмахом пальцев требуя подчиненных отступить. Мэй с облегчением выдохнула, когда сведенные насильно руки наконец расслабило, отпустило, не удержавшись, она рухнула вниз, прямиком под ноги Азулы. Мэй в ненависти аж всю перекосило, ее лицо побледнело, а затем распустилось красными пятнами, словно лепестками.       — Оставьте нас, — поддернутый тон и оскорбительно снисходительный взгляд.       — Но… — Краличек захотел вмешаться, считая поступок принцессы безрассудным, а она отплатила ему недоверием, даже не прислушавшись.       — Вы помните мой наказ? Найдите Вардена… — цокнув, твердо произносит. — Не удивлюсь, если он пособничал ей, — вызывающе и нарочито оскорбительно ткнула в Мэй пальцем, точно та была какой-то вещью.       — Дядя не при чем! — разъяренно заявила, сжимая пальцы, а затем, запрокинув смело голову, впилась в принцессу свирепым взглядом, который та вероломно проигнорировала. Тай Ли, стоило солдатам расступиться и наконец оставить их, не сдержавшись — бросилась к обездоленной Мэй, ободряюще присаживаясь рядом, заглядывая сопереживающе в глаза, протягивая руку помощи, несмотря ни на что.       — Одного понять не могу: почему? — разорвав тишину, прогремел голос принцессы, Азула дёргано улыбнулась, задетая мыслью, что между Мэй и Зуко было действительно что-то, и это что-то могло оказаться сильнее того, что было между ними. — Ты же знала, чем твоя выходка закончится, — сложив руки на груди, высокомерным сделалось ее лицо, а затем скривилось, будто она съела что-то кислое.       — Тебе никогда этого не понять! — насупилась Мэй, вскинув рукой, точно хотела швырнуть дротик. — Просто ты просчиталась: я люблю Зуко сильнее, чем боюсь тебя! — вскинула она подбородок, выпрямляясь, становясь выше Азулы, вынуждая ту приподнимать взгляд.       — Девочки! Не надо! — взмолилась Тай Ли, трусливо прикрывая лицо руками.       — Это ты просчиталась, — обезобразившая лицо неестественно злорадная улыбка, обрамленная горячим, точно пламя — голосом. — Зуко любит меня сильнее! — агрессивно рявкнула, моментально сникая, довольствуясь замешательством, что прогремело на лице Мэй. Оскорбленная, она тотчас же полезла под ткани своего платья, оборонительно выхватывая кинжал, обезумев от ревности, вспыхнув, точно нарочно зажженная спичка. — И всегда любил… — а последнее Азула сказала спокойно, настолько, что казалось, будто ей все равно, она тотчас же демонстративно уставилась на свои ногти, доводя Мэй до исступления.       — Ты ошибаешься — он не любит тебя! — с чувством выплюнула, все менее понимая, что в действительности происходит. Ища взгляд Тай Ли, Мэй сталкивается с поразительным смущением. — Он ненавидит тебя, он просто пользовался тобой! — гневно распахнулись ее веки, пока голос истошно надрывался, от услышанного лицо Азулы на секунду дрогнуло. Ей было почти не скрыть, насколько сильно задели произнесенные Мэй в сердцах слова, и ведь страшней всего ей думалось, что Зуко правда мог такое сказать. На секунду отпустив ситуацию, Азула отвернулась, а внутренний жар, будто свирепый огонь, поднимающийся с низов, проходящий по венам, как по жерлу вулкана, требующий наконец высвободиться, настигающий все на своем пути, беспощадно обращающий в пепел.       — Я тебя уничтожу! — играючи пригрозила Азула, зная, какой была на вкус вся грязная сущность ее брата — горькой и вяжуще терпкой, губы помнили его последний дурманящий поцелуй, от которого мысли приходили в оцепенение, а лихорадка обволакивала тело. И этот человек, этот подлец, что казался жалким слабаком — раз за разом, даже в свое гнусное отсутствие — мог ее удивить.       — Прекратите! — вскрикнула, точно от ожога — Тай Ли, посматривая на каждую, пока на глазах ее наворачивались горячие слезы. — Мэй! Азула! — требовательно привлекает к себе внимание, а они словно зачарованы.       — Я знаю, это ты украла мою фамильную флейту! — а Мэй не остановить, ее гнев, точно взорвавшийся из-под толщи земли — гейзер. — Еще тогда — в академии! — громкое обвинение, от которого Тай Ли резко замолкает, опасливо поглядывая на обеих.       — Какая ерунда! Это неправда! — звонко смеется, отрицательно мотая головой, ехидно посматривая, точно на сумасшедшую. — Это Зуко украл твою флейту! — резкий шаг вперед, обескураживающая фраза и пригвождающий к месту будто стрела — взгляд, Мэй опешила. — Ты разве не знала? Он не сказал тебе? — елейный, с капелькой наивности — дерзкий тон.       — Азула, хватит врать! — не выдержала Тай Ли, осмелев. — Я знаю, что это ты подговорила Мэй украсть наши с Зуко портфели! — обиженно сжались ее губы, а Азула переводит на нее весь свой интерес, и он был вопиющим, от этого взора у Тай Ли даже мурашки по спине пробежались.       — У кого это прорезался голос? — откровенный смешок, оскорбительное замечание и безразличный вздох. — Идешь против меня… ну и змею же я пригрела…       — Азула, вот даже сейчас — когда тебя поймали с поличным — ты нагло стоишь и отпираешься! — а Мэй перетянула инициативу, выступая вперед воинственно. — Признай наконец, что всю жизнь ты воровала у меня: мои игрушки, мои идеи, мою любовь!..       — Спелись, значит? — ее тон сделался обиженным, заговорщическим, но пугающе холодным. — Хм, забавно, а ведь это Тай Ли с Зуко перебили всех ее сестер! — показывает подло пальцем, настигая встрепенувшуюся моментально Тай Ли. — Представляешь, Мэй, а если бы она заказала убить тебя! — коварная ужимка и не отпускающие глаза.       — Поверить не могу, что ты это говоришь! — Тай Ли покачнулась, обомлев от услышанного. — Вообще-то это ты предложила убить моих сестер и вынудила Зуко мне помочь! — выходит из себя, мгновенно краснея.       — Азула, это правда? — Мэй прищурилась, делая шаг в сторону Тай Ли, ограждая.       — Ну конечно же нет! — невозмутимый величественный тон. — Кому ты веришь, Мэй?! — подстрекающий оскал. — Своей принцессе, или бродяжке с цирка, что успела посидеть в психушке?! — а она не жалела особо резких слов, победоносно расцветая, стоило услышать всхлипывания Тай Ли.       — Это по тебе психушка плачет, Азула! — утирая слезы, защищается Тай Ли, делая шаг вперед. — И это неудивительно, ведь тебя всю жизнь насилует Зуко! — броское, выскользнувшее почти необдуманно — горячее заявление, от которого Азулу точно парализовало, с ее лица не исчезла улыбка, однако, казалось, она перестала дышать.       — ЧТО?! — Мэй и Азула возмутились одновременно, взглянув сначала на Тай Ли, что тотчас же сжалась, а затем, убийственно — друг на друга.       — Это неправда! — Азула заморгала часто-часто, словно пытаясь сморгнуть нахлынувшие против воли слезы, а голосок ее сделался тоненький, будто у ребенка.       — Знаешь, а ведь я до последнего была на твоей стороне, Азула, но твои игры зашли слишком далеко! — а Тай Ли продолжила, от досады сжимая пальцы. — Признайся, что покрывала и одновременно подставляла своего брата! — вскинула она руку, нарочито важно заявив. — Морочила голову всем нам!       — Брат и сестра спариваются словно грязные животные… ну и мерзость, — лицо Мэй вытянулось от изумления, она смерила Азулу нескрываемым пренебрежением, словно от той смердело.       — Вообще-то он любит меня, Мэй. Представляешь?! — моментально пошла в атаку, горделивым сделался ее голос, а бровь нахально приподнялась. От одного ее вида у Мэй скрутило желудок, услышанное повергло в первобытный ужас, но гнев оказался сильнее. — Ну тебе этого не понять, ведь тебя не любит даже собственная МАТЬ! — заливистый, унижающий честь и достоинство — злобный смех, который прорвался с ее королевской глотки, заставляя Мэй почувствовать непреодолимый стыд, и глубокое чувство вины.       — А твоя мать считала тебя монстром! — не растерявшись, бросая, точно что-то тяжелое — припомнила Мэй. Лицемерная радость мгновенно исчезла с лица Азулы, оставляя лишь присущую ее сердцу — жесткость. — И теперь понятно почему! — Мэй важно поджимает губы, складывая на груди руки.       — Предатель и убийца… спелись-таки… ну вот, так и знала — везде предатели… — отрывисто забормотала, продолжая набивать себе цену, все еще не расставаясь с идеально выученным величием.       — Азула, очнись! — взревела Тай Ли. — Я любила тебя, а вот ты использовала меня и бессердечно выбросила! — а побагровевшее лицо рассекли поблескивающие на свету слезы. — И все из-за этого мерзавца Зуко! — непростительная ревность всклокотала в душе Тай Ли, бурля мысли и кровь, заставляя наступать. — Когда же вы обе поймете, что он псих?! — всмотрелась уже с укором в Мэй, а лицо той мгновенно сделалось отрешенным.       — Он такой из-за нее! — решительно и не питая никакого уважения — ткнула пальцем в Азулу. — Зуко лишь жертва… — на звуках его имени лицо Мэй жалостью тронуло.       — Ну вот, у Зузу появилась еще одна мамочка! Не так ли?! — похабное замечание и презрительный прищур, Азула была вне себя, готовая прямо здесь и сейчас порвать обеих на куски.       — Ревнуешь? — с нажимом поинтересовалась Мэй, смерив ее снисходительно.       — С чего бы? — не в силах оставить последнее слово за кем-то кроме себя — съязвила принцесса. — Это после встречи с тобой он приходил ко мне и плакался, какая Мэй депрессивная, мрачная и скучная деревяшка, — довольствуется тем, каким почерневшим от горя и разочарования стало неверящее лицо Мэй. — И как ты достала его! — казалось — ее не переговорить, что бы не было сказано — она обернет это в свою пользу, даже непритязательную грязь.       — А про тебя он говорил, что ты злобная, ревнивая и навязчивая! — пустила в нее слова, точно ножи, а вид Азулы не изменился — ее лицо сияло окаменевшей улыбкой, точно все это, на самом деле, лишь доставляло ей удовольствие. — А еще он признавался, что использует тебя для того, чтобы вернуть статус! Ты лестница, Азула! Трамплин! — громко повторяет, словно пытаясь внушить, а она самонадеянна и глуха. — Он не любит тебя и никогда не любил! Он поимел тебя! И не только в фигуральном смысле! — лезет осторожно в карман, находя припрятанный кинжал.       — Оу, знаешь, а вот прямо сейчас было очень-очень больно… — сжались ранимо ее губы, да так театрально, что в правдивость ее слов было трудно поверить. — Рано радуешься, поверь, я нанесу тебе столько же боли, если не больше… — глубоким и неторопливым сделался ее резко сникший голос, отчего Мэй стало не по себе, пальцы впиваются в рукоять лезвия, точно в единственный оплот спасения. — Крепись, ведь я уничтожу тебя… — она сказала это не моргая, почти шепотом.       — Азула! — вмешалась Тай Ли.       — Пришла втихую, думала проскочить незаметно… — глаза Азулы забегали в разные стороны, она говорила уверенно, стала ходить по кругу, точно что-то обдумывая. — Сразу видно: не знаешь, что такое настоящие власть и контроль… — вырванная из контекста усмешка. — Везучая… — взглянула на Мэй безропотно и кровожадно. — Я знаю, для чего ты так старалась, ведь Тай Ли сдала тебя с потрохами! — ее лицо моментально расплылось в радости и счастье, а затем она внезапно ткнула пальцем в ничего не подозревающую Тай Ли. Мэй тотчас же ощерилась, поворачиваясь к подруге, отчего Тай Ли даже едва не подавилась собственными оправданиями.       — Это неправда! — обомлевше воскликнула, начиная плакать. — Клянусь, Мэй, она врет! — Тай Ли несогласно мотает головой, подбегая к Мэй, а та и не шелохнулась, словно одеревенела.       — Тай Ли, ну перестань ломать комедию! — а Азула яростно хлопнула в ладоши, с содроганием наслаждаясь, как загоняет их в угол, они примкнули друг к другу, точно родные, ища спасения от острозубой пасти крокодила. — Мэй, Тай Ли все это время испытывала ко мне сексуальный интерес, — сходу призналась, пожимая деловито плечами, а Тай Ли аж места себе не находит, от услышанного моментально краснея. — И к Зуко тоже… — а это Азула сказала с завораживающей расстановкой, проницательно преследуя Тай Ли взглядом, пока та судорожно пыталась спрятаться. Мэй, все это время не шевельнувшаяся, внезапно посмотрела на Тай Ли, борясь с ощущением всепоглощающей ревности, ненависти, что зародились в ней в одночасье. — Ты ведь помнишь, как она попыталась его соблазнить — тогда на Угольном Острове… — хитро поджались ее губы, а затем указательный палец прилип к губам и Азула таинственно замолчала, оставляя после себя лишь звенящую тишину, казалось, они даже дышать перестали. Напряжение беспрестанно нарастало, заставляя мышцы неметь. — После чего и попала в дурку! — праведный взгляд, самодовольная поза и такая чудовищная беспринципность. Ее было не победить, практически невозможно переиграть — она была опасна, будто ядовита.       — М-мэй, все было н-не т-так… — задыхаясь, запинаясь, разрыдалась пуще прежнего Тай Ли. — Я хотела его припугнуть! — отчаяние охватило ее, заставляя без конца оправдываться. — Я защищала тебя, Азула! — разъяренно крикнула, поворачиваясь, а Азула даже бровью не повела, воспринимая как должное. — А ты вколола мне транквилизатор и пошла к нему в комнату! — агрессия нарастала, Тай Ли сделала несколько шагов навстречу, а принцесса даже не дернулась, словно они с Мэй были для нее за стеклом — такие забавные и смешные.       — И они трахались? — Мэй вцепилась в запястье Тай Ли, резко дергая, заставляя обомлеть. Тай Ли растерянно скривилась, не понимая, почему даже сейчас, когда его нет — он главный герой всего действия. И акт закончен, но конфликт, где его роль главенствующая — никогда не будет исчерпан!       — Тебя правда это интересует? — голос Тай Ли из дрожащего стал приглушенным, глубоким, надтреснутым. Она ощутила себя никому не нужной, что одна, что вторая — без памяти отдавались лишь ему, и, казалось, никому по-настоящему Тай Ли не была нужна. Они ею пользовались, прямо как когда-то ею пользовались сестры и родители.       — Да, Мэй, мы трахались! — не понижая градус, деспотично подытожила Азула, да с таким видом, будто это был повод для гордости. — Он ведь отказал тебе в этом… бедняжка, ты многое теряешь!.. — ее выражение издевательски приобрело сочувствующие нотки.       — Заткнись, Азула! — рассвирепела Мэй, блеснув припрятанным кинжалом, в сердцах замахиваясь на Азулу.       — Хотела уйти с ним, правда же? — без труда разгадывает так долго прячимую и лелеемую загадку Мэй.       — Нет! — рявкнула, вырываясь вперед, а Тай Ли вцепляется ей в платье, с силой оттягивая.       — Хотела. Не ври, Зуко мне все рассказал. Он мне всегда все рассказывает… — а ее слова мерной рекой полились из ее подлого гадкого рта, отравляющими речами нанося незаживающие раны. Лицо Азулы застыло, обезличенное, поразительно безразличное. — Хочешь, я покажу тебе настоящую боль?! — ее брови сдвинулись, рисуя морщинку. — Так вот слушай: знаешь для чего все это было? Эти убийства, тревога, кипишь? Мало кто знает, но Зуко романтик. Он убил всех этих людей ради меня… — она говорила драматично, с придыханием, точно восхищалась его затейливостью. От услышанного у Мэй свело зубы, она яростно крикнула, направляя кинжал ей в лицо. — Ради того, чтобы я узнала, что он здесь, — а Азула методично продолжила, с восторгом наблюдая метаморфозы, что порождали необратимые изменения в сознании обеих. — Чтобы мы встретились! — триумфально вынесла вердикт, а взгляд ее скользкий, мягкий, припыленный. — И знаешь, что он сказал мне?! — она, казалось, была одурманена даже произнося это. — Он умолял меня присоединиться! — с гордостью победителя стервозно заключила, жестоко добивая. — К нему и аватару! — неверяще замотала головой, зловеще расхохотавшись. — Ну ты представляешь?!       — Не может быть! Не верю! Ты врешь! — процедила Мэй, обмякнув, вновь ссутулившись, от услышанного голова пошла кругом, ей казалось, что земля ушла из-под ног и она падала в бездну.       — Как бы не так! — подлая констатация. — Тебя он тактично послал, а ради меня устроил этот банальный цирк! — всплеснула руками. — Ведь Зузу мечтал забрать меня с собой… он даже плакал! Он был так жалок! — ее звенящий голосок сделался истеричным, капризным.       — Ты подлая грязная стерва! — сорвалась с места Мэй, собирая всю волю в кулак, Тай Ли вскрикнула, не успевая удержать.       — Ты правда думала, что нравишься ему? — каверзная усмешка, клинок угрожающе промелькнул перед лицом, Азула плавно уворачивается, неожиданно хватая Мэй за запястье, резко дергая, отскакивая в сторону. Не удержавшись, Мэй упала, больно ударившись, из пальцев с оглушительным звоном вырвалось лезвие. — Он встречался с тобой на зло МНЕ! — деспотично поставила точку, выводя свою фигуру в центр, воздвигая себя на нерушимый пьедестал, без смущения заявляя, что она лучшая. Ровные круговые движения ее пальцев, от которых перед глазами заискрилось, замерцало, — Мэй нащупывает кинжал, обхватывая холодную рукоять, принимая решение сгинуть героем. У нее всего одна попытка прежде, чем молния остановит ее сердце раз и навсегда. Замахнувшись, Мэй была готова высвободить оружие, а затем прогремевшие звуки мягких ударов, после чего свет искр погас. Азула упала, точно замертво, пока за ее спиной, дрожа и тяжело вздыхая — притаилась Тай Ли, все произошло так быстро, что осознать случившееся не получалось. Плавным кувырком Тай Ли тотчас же оказалась возле Мэй, спасительно хватая за руку:       — Бежим! Скорее! — стоило ей это выкрикнуть, а Мэй бодро подняться с колен, как призрачная мечта о свободе растаяла, точно сновидение, их неумолимо окружили, скрутили руки, запястья пленили тяжелыми наручниками. Уходя, Мэй не могла оторвать от обессиленной и обездвиженной в миг принцессы взгляд, — ее сразу же взяли на руки, да так бережно, словно она была чем-то важным и ценным. И не моргая, смотря на это, все больше и больше отдаляясь, Мэй ощущала растущее в груди чувство тоски, ведь ее любовь и боль оказались настолько близко, ее мечта почти осуществилась, она даже успела ее ненароком коснуться, чтобы в одночасье все исчезло, так безоговорочно и безнадежно, оставляя после себя лишь мрак холодной камеры.

*      *      *

      Онемевшие конечности едва оттаивали, тепло разгонялось по венам вместе с роем ужасающих колючек, Азула попыталась пошевелить пальцем — тщетно. Она не знала, сколько прошло времени, бесцельно разглядывая потолок уютного кабинета Вардена, скрипучий диван из натуральной кожи казался твердой раздутой доской. Заколка с лязгом сорвалась с волос, укатившись под стол, по ее плечам заструились густые гладкие волосы, цвета вороного крыла. Она хотела опустить голову, дабы взглянуть на свои руки, но тело отказывалось, казалось, связь с ними утрачена навсегда. Оглядев небольшой кабинет, принцесса замечает роскошные витиеватые напольные часы, чей маятник не унимаясь скакал из стороны в сторону. Восстание подавлено, подкрепление прибыло, — лицо Азулы сморщилось, она ощутила отвратительный жар стыда, стоило вспомнить, с какой ловкостью Тай Ли играючи нанесла свои последние удары. Сосредоточившись, Азула могла почувствовать в каких местах тело помнило злые тычки. Обида и гнев пробивались неостановимой волной, взбушевавшейся стихией, — на глазах, словно какая-то болезнь — выступили слезы, слезы не жалости, не разочарования, а ненависти. Если бы прямо сейчас ее пальцы слушались — они сжались бы в кулаки, выбивая искры. Она ощущала себя беззащитной, тяжело дыша, отстукивая сердцем каждую минуту, пока, казалось, любой предатель может воспользоваться положением — пробраться в кабинет и перерезать ей глотку. «Не бросай меня!», — потребность, с которой он умолял ее — могла растопить жалостливые льды Антарктики, разбудить навечно спящих и даровать надежду погрязшему в уныние, но только не ей, только не принцессе. Ее преследовало странное необъяснимое чувство: с одной стороны — она была довольна собой, ощущая верность своего непоколебимого решения, но с другой — ей казалось, что она теряет что-то очень-очень важное. И эта неизбежность, словно рок — неумолимо настигала. Ее лицо едва сияет, глаза загораются коварством, стоило лишь представить, что будет с наивной Мэй, если она только узнает, что на самом деле таилось за лживым благородством Зуко. Не в силах сдержать ядовитый оскал, даже не смущаясь подлого ликования, она спесиво хмыкнула, это ни с чем несравнимое чувство дарил ей лишь он — Зуко. Даже растоптанный, даже озлобленный, даже ничтожество — он все равно был по-своему прекрасен. И ведь он серьезно вырос, и она бы солгала, если бы сказала, что это нисколько ее не пугает, — в дверь постучали, Азула встрепенулась, воображаемый образ Зуко испарился, так и не успев ничего ответить. Напряжение казалось невыносимым, гнездившиеся колючки отступили и принцесса смогла пошевелить пальцем. Ее безжизненный мизинец, преисполнившись сил — резко выпрямился, встрепенувшись, острый красный ноготь привлек внимание, на нем поблескивали отсветы множества огней.       — Кто здесь? — не отрываясь от своей руки, спросила высокомерно, искоса переведя взгляд на запертую дверь.       — Ваше высочество… — начал было солдат, карауливший с другой стороны, уже по его интонации легко можно понять, что что-то не так. Азула нахмурилась, опасливо подобралась, попыталась опустить руку, и та нехотя, но все же подчиняется. Как на зло под рукой не оказалось даже книги, чтобы в случае опасности бросить кому-нибудь в лицо.       — Это я, госпожа, — не успевает Азула и звука произнести, как дверь распахивается и в кабинет Вардена неторопливой плывучей походкой с неестественно приветливым выражением входит тот, кого Азула никак не ожидала встретить.       — Зецу? — ее губа вздернулась, бровь в усмешке приподнялась, она не поверила своим глазам, а затем разочарованно все поняла.       — Я здесь по приказу вашего отца, — сразу обозначил, слегка обернувшись через плечо. За ним, понурив голову, прополз мрачный как туча Краличек, — по лицу закрывающего дверь солдата было видно, что стряслось что-то серьезное, и это что-то оставило глубокий отпечаток на каждом.       — Ну да, конечно, — раздосадовано поджала губы, стараясь скрыть застенчивость, что взбурлила в ней.       — Я доложил о произошедшем, — виновато признался Краличек, на его чистосердечное признание она взглянула как на истинный акт трусости — с отвращением.       — Зуко сбежал, — криво усмехнулась Азула, и ее рука тотчас же оттаяла, она вцепилась в подлокотник дивана, подтянулась всем телом, а затем опустила ноги на пол, принимая обворожительную позу.       — Но вы здесь, — из-под шляпы мельком взглянул на нее Зецу, одобрительно кивнув, это заставило ее ощутить себя странно, точно все вокруг знали куда больше, чем она. Затянувшаяся пауза раздражала, сложив в ожидании на груди руки, Азула раздраженно уставилась на обоих, в нетерпении поигрывая пальцами по предплечью. — Я здесь со своим небольшим отрядом, — заявил Зецу, а затем обернулся, его длинная в пол мантия изящно качнулась, продолжая движения своего хозяина, точно эхо. — Мы кое-что нашли, — а в расследовании ему не было равных, — с возмущением подумала Азула, а затем встала с дивана, неторопливо подходя к обоим, бесстрашно задирая взгляд, ища их лица.       — Варден, госпожа… — а Краличек нашел в себе силы и поднял на принцессу удрученные тяжелые глаза, казалось, у него проклюнулось больше седых волос, чем раньше. — Мы нашли его… — сказал он приглушенно, почти шепотом, по тому, как исказилось его лицо, Азула тотчас же переводит весь интерес на Зецу, пока тот остается пугающе невозмутим, лишь его руки, облаченные в плотные темные перчатки — переплелись, а пальцы сцепились в крепкий замок.       — Отведите меня… — не успевает закончить, как оба — и Зецу и Краличек — нервно и колко посматривают на нее, от такой таинственности ей становится тяжелей думать, интерес разрастается. Зецу ничего не ответил, лишь покорно, едва заметно кивнул, на что Азула ехидно улыбнулась, тогда как Краличек дёргано замотал головой, протестующе отгораживая собою дверь. Азула скептично приподнимает брови, в непонимании нахмурившись, находя такой жест оскорбительным, она хотела было отчитать его за невежество, но он заговорил первым:       — Понимаете, то, что мы нашли трудно поддается пониманию, даже наши самые матерые солдаты пребывают… — запнулся, побледнел. — Несколько в шоке… — осторожно подытожил. — Не для женских это глаз, ваше высочество, поймите, — а он задел ее по больному, а он необдуманно намекнул, что хоть в чем-то лучше нее, что он мужчина и поэтому ему все позволено. Едва сдерживая порыв поджечь прямо на месте, насупившись, точно обиженная девочка, пылая яростью, Азулу останавливает рука Зецу, что едва коснулась ее плеча.       — Не стоит, ее высочество не просто удивить, — заверил, слепо встал на ее сторону, после чего Азула взглянула на Зецу сильно оскорбленная, она была вне себя, что на нее смотрят так, словно отчитывают, вмешиваются, спорят, решают. Перед глазами вырастает образ отчаянно борющейся неизвестно за что — Мэй, испуганная, словно зайчишка — Тай Ли, и ярко сгинувший Зуко, — сегодня, в этот день их пути опять пересеклись. Некогда дружные в детстве, теперь навсегда порознь, навсегда враги. И только сейчас, спустя столько лет, оборачиваясь назад, вспоминая, как на больших переменах они сидели с девочками на траве под большим дубом, жуя яблоки и доделывая домашнее задание, Мэй всегда разглядывала с придыханием мальчишеский корпус, а затем и ребят, что активно бросались в пляс. И лицо Мэй заливал румянец, когда она замечала Зуко. Азула дружески махала ему рукой, а он вероломно делал вид, что не знает их. Он никогда не знакомил со своими товарищами, ничем не делился, он избегал Азулу, когда она была с девочками. У него не было друзей, он никогда никого не приводил после школы, он был дружен лишь с мамой и дядей. Он демонстративно обзывал Азулу при ее же подружках, выставляя полной идиоткой, после чего девочки, зажимаясь, в поддержку Зуко — хихикали, — это было так ужасно, так стыдно. «Девчонки дуры!» — заявлял он важно маме, лицо Азулы посерьезнело, она прикусила губу, грудную клетку распирало, тело обуяла загадочная эйфория. Ему было стыдно, — такая простая мысль, что проклюнулась в ее сознании только сейчас.       — Хорошо, — сдался Краличек, отворил дверь, удаляясь, Азула, не медля — выскочила следом. Со всех сторон на нее поглядывали столпившиеся солдаты, отдавая честь каждый раз, стоило им сравняться, расступаясь, пока совсем не поредели. Некогда зияющая дыра в здании оказалась удачно устранена, то здесь, то там можно было ненароком наткнуться на бесшумных и немногословных агентов Дай Ли. Солдаты провожали их сплетнями и переглядками, латая раны и помогая друг другу, они действовали слажено, точно единый механизм. Камни выстраивались в стены, разглаживались, и врастали в здание, на глазах порушенный потолок закрыл пробивающееся солнце, точно купол. Азула не могла уйти от ощущения, что отец где-то здесь, среди присутствующих, что он блюдет каждое ее действие, что он слышит каждую ее мысль, что он все неустанно знает. Она воровато обернулась, думая, что кто-то среди солдат мог оказаться ее переодетым отцом, — Азула искоса посмотрела на Зецу, который, будто и не заметил ничьей пристальности. Они ступили на винтовую лестницу и стали в подозрительной тишине подниматься ввысь, света было мало, лишь пара горящих факелов и стук капель, что срывались откуда-то сверху, точно вот-вот начнется дождь. Азула коснулась горячей ладонью холодного железного поручня, ступени заканчивались в кромешной темноте. Краличек ступил в неизвестность первым, Азула едва не оступилась, стоило ему неожиданно подать ей руку. Неохотно она принимает галантный жест, и его крепкая ладонь тянет ее с силой ввысь, под ногами твердый пол, помещение нежилое, необжитое, скорее складское, точно чердак, который присутствует в каждом доме, и который обязательно закрыт. Когда глаза привыкли, она смогла разобрать силуэты различных вещей: от грабель, до холодного оружия, от постельного белья, до мебели — все сгрудили, точно за ненадобностью. Здесь было особенно сыро и даже холодно, звук разбивающихся о напольное покрытие капель, вдали жуткие силуэты и уходящие высоко вверх стропилы. Чем дальше они шли, тем явнее охватывало чувство необъяснимого страха, безнадеги, а затем этот запах… Азула поджимает губы, и идет дальше, видя перед собой спину Краличека, сзади улавливая неспешный шаг Зецу. Там, где свет едва проклевывался через потускневшее грязное окно, на остроугольных потолочных балках, свисало лохмотьями чье-то тело. Темнота сокрывала правду, накладывая запрет на ужас. Оставшись стоять на месте, чувствуя, как сердце ускорило ритм, Азула даже от волнения задержала дыхание.       — Мои агенты нашли его, — прогремел где-то за спиной голос Зецу, точно неумолимый вердикт. Стук шагов, расчерчивающих пространство, Краличек исчез в темноте, чтобы затем появиться вновь. В руках он сжимал подожжённый факел, окинув им высь, освещая потолок. Открывшаяся в одночасье картина повергла принцессу в леденящий шок, по обыкновению скептичная и насмешливая — она испытала маниакальный ужас, глаза ее распахнулись, внимая невероятному зверству. Стук воды, звон капель оказался посмертной песнью давно выпущенной из вен крови. В том, что осталось от Вардена трудно было узнать человека, он оказался обезображен настолько, что фантазия трудно могла представить того, кто мог на такое изуверство пойти. Это был не человек, такое мог сотворить лишь монстр… А Азула, не смыкая обескураженных глаз смотрела, практически не моргая, пытаясь побороть собственное оцепенение. Его конечности оказались переломаны в нескольких местах и вывернуты, у него совсем не было лица, точно кто-то обгладывал его, когда он был еще жив, в шее продольная дыра, и, кажется, отсутствовала трахея, измызганные кровью волосы закрывали обзор. Его туловище оказалось вскрыто, он застыл на стропилах, точно висельник, подвешенных на собственных, еще лоснящихся кишках. Сглотнув, смело делая шаг, точно завороженная, она подходит ближе, в пальцах крепко держа огонь.       — Как вы поняли, что это Варден? — нервно бросила через плечо, стараясь сохранять спокойствие, а оно у нее хрупкое, точно лед по осени. Не успевает она и требовательного взгляда в сторону заместителя бросить, как истерзанное существо на стропилах забилось в конвульсиях, разбрызгивая кровь, орошая все вокруг. Азула моментально одернулась, а Зецу схватил ее за плечо, отстраняя, пока она без остановки смотрела как оно, еще живое, дергалось в беспамятстве, хрипело, а из его глотки доносились тошнотворные булькающие звуки.       — Он еще жив! — ошеломленно взглянула Азула на Зецу. — Как такое возможно? — не смогла скрыть страх, желая немедленно отсюда убраться. Ее вопрос один за другим повис в воздухе, Азула ощутила, как на лицо брызнуло что-то вязкое и еще теплое, пренебрежительно морщась, на подушечках пальцев она видит бурую маслянистую кровь. То, что осталось от Вардена — еще таило в себе хрупкую жизнь, его сердце билось, а легким еще удавалось сделать неполный вздох, изумленная, Азула даже не успела ничего понять, когда Краличек с оглушительным лязгом вытащил меч и одним ударом, проткнул Вардену сердце. Застрявшее в агонии тело резко поникло и на глазах умерло, а шум кровавых капель все еще сотрясал сознание.       — Начальник тюрьмы мертв, — сухо констатировал Зецу.       — Вы знали, что он еще жив? — возмутилась принцесса, не зная, на кого смотреть.       — Нет! — ворвался в ее мысли Краличек, отбрасывающий меч.       — Я предполагал, — уклончиво заметил Зецу, поражая присутствующих. — Как только я и мои люди отправились на поиски Вардена — я сразу почувствовал странные вибрации, что затаились наверху, — оценивающе осмотрел камень, который их окружал.       — Как вы могли такое не сказать? — с презрением вопрошал Краличек, ненавистью обуяв немногословного Дай Ли. — Почему не покончили с его страданиями? — всклокотала в нем справедливость, вперемешку с состраданием.       — Не думал, что это важно, тем более я не был уверен… — а Азула взглянула на Зецу, и голос его даже не дрогнул, лицо нечитаемое, и абсолютно отрешенное. — Приношу извинения за неудобства, но я лишь выполнил приказ Его Величества, — ставит незамедлительно на место. — Я не подчиняюсь приказам всяких там солдат… — а он однозначно был о себе лучшего мнения. Краличек так и не ответил ему, однако по одному его выражению была видна злость, что засела в нем, точно заноза. Дабы разрядить повисшую неловко паузу, Азула ободряюще кладет руку на плечо Краличека, ее губ коснулась едва заметная ухмылка:       — Поздравляю с повышением, — а от ее жестокости циничности земля уходила из-под ног, лицо принцессы выдержало ровную утонченную радость, схожую с угрожающей усмешкой, а затем она просто развернулась и без лишних вопросов ушла.