Глава 6. Обратно в игру.

Прошло три недели. Лас-Вегас за это время успел пережить несколько жарких дней, одну песчаную бурю, два громких ареста и десятки преступлений, которые попали в сводки, отчёты и ночные выпуски новостей. Город никогда не умел останавливаться ради чужой боли. Он продолжал мигать неоном, гудеть дорогами, продавать иллюзию вечного праздника и прятать под ней то, с чем команде CSI приходилось сталкиваться каждый день. Для Элли Раджан время шло иначе. Оно измерялось не датами, а дозами обезболивающего, медленными подъёмами с кровати, попытками сделать вдох без резкой боли под рёбрами, короткими прогулками по квартире и усталостью, которая накатывала после самых простых вещей. Рубцы на теле всё ещё напоминали о себе: тянуло плечо, ныло под лопаткой, живот отзывался глухой болью, если она забывалась и двигалась слишком резко. Врачи говорили, что восстановление идёт хорошо. Элли ненавидела эту фразу. «Хорошо» звучало так, будто тело обязано быть благодарным за то, что ещё не развалилось. Но душа, вопреки всему, начинала затягиваться. Не срастаться полностью — до этого было далеко. Некоторые ночи всё ещё возвращали подвал: темноту, запах пыли, металлический контейнер, голос Ратчака, выстрел. Иногда она просыпалась с ощущением проволоки на запястьях и несколько секунд не могла понять, где находится. Иногда сердце срывалось от обычного скрипа двери или глухого удара мусорного бака за окном. И каждый раз Джош был рядом. Сначала — в больнице, где его почти силой выгоняли из палаты, чтобы он хоть немного спал. Потом — в её квартире, куда Раджан выписали под домашнее наблюдение и строгий список ограничений, который сама Элли сначала назвала «оскорблением для взрослого человека», а затем «юридически сомнительным документом». Фолсом отнёсся к списку как к улике первостепенной важности. Прикрепил копию на холодильник. Подчеркнул маркером пункты про отдых, лекарства, перевязки и запрет на работу больше двадцати минут подряд. Элли пригрозила выкинуть его вместе с холодильником. Он только сказал: — У тебя пока нельзя поднимать тяжёлое. Она бросила в него подушкой. Слабо, неточно и с раздражающим осознанием, что он прав. Джош варил овсянку, хотя терпеть её не мог. Учился делать чай так, как ей нравилось: не слишком крепкий, без сахара, с лимоном, который надо было класть не сразу, а спустя минуту. Спорил с физиотерапевтом, когда ему казалось, что нагрузки слишком ранние, а потом получал строгий взгляд от самой Раджан и отступал. Устраивал врачам почти допросы, требуя объяснить каждую рекомендацию. Проверял окна, замки, коридор, лифт, камеры у подъезда — не как параноик, а как человек, который видел, как преступник проник в больницу, чтобы добраться до женщины, едва пережившей операцию. Элли сначала раздражалась. Потом перестала. Не потому, что ей нравилось быть под охраной, а потому, что постепенно начала понимать: Джош учился быть рядом не через контроль, а через заботу. Неловко, иногда чрезмерно, порой упрямо до невозможности. Но по-настоящему. В тот вечер квартира была тихой. Снаружи город уже включил огни, но за плотными шторами они выглядели мягкими размытыми пятнами. В гостиной пахло лекарствами, чистым бельём и тем самым чаем, который Фолсом научился готовить почти идеально. На журнальном столике лежали упаковки таблеток, блокнот с расписанием приёма, пульт, стакан воды и закрытый ноутбук, который Элли пыталась открыть уже третий раз за час. Она лежала на диване, подложив под спину две подушки. Волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — следы усталости, но взгляд снова стал живым. Сосредоточенным. Перед ней на планшете были открыты старые отчёты по делу Ратчака и Гидеона Вейла. Формально Макс Робин запретила ей работать. Формально Элли «только читала». Разница была тонкой, но Раджан считала её достаточно важной, чтобы защищать в суде. — У тебя слишком много мнений, Фолсом, — сказала она, не отрываясь от экрана. Джош, стоявший у кухни с кружкой в руках, посмотрел на неё поверх плеча. — А у тебя слишком много нарушений врачебных рекомендаций, Раджан. — Я лежу. — Ты работаешь. — Я читаю. — Ты читаешь отчёт о взрывном устройстве, оставленном человеком, который пытался убить тебя в реанимации. Это не роман перед сном. — Согласна. Сюжет лучше. Он подошёл к дивану, поставил кружку на столик и сел рядом. Не навалился, не обнял резко — за три недели Фолсом выучил карту её боли лучше, чем схему некоторых мест преступлений. Он устроился осторожно, так, чтобы не задеть плечо, и всё же оказался достаточно близко, чтобы Элли почувствовала тепло его тела. — Макс убьёт меня, если узнает, что я позволил тебе читать это вечером. — Макс убьёт тебя, если узнает, что ты думаешь, будто можешь мне что-то позволять. — Тоже верно. Она наконец опустила планшет. Пальцы задержались на краю экрана, словно не хотели отпускать. Несколько секунд Раджан смотрела не на Джоша и не на отчёт, а куда-то сквозь комнату. — Я скучаю, — тихо сказала женщина. Фолсом сразу понял. — По лаборатории? — По лаборатории. По запаху дешёвого кофе. По нашей доске, которую никто не стирает до конца. По спору с Бо о том, что «почти чистый образец» — это не научный термин. По Кэтрин, которая делает вид, что не волнуется. По Макс, которая делает вид, что не командует всеми даже взглядом. По этому чувству, когда всё вокруг ужасно, но ты видишь улику и понимаешь: вот она. Нитка. Нужно только потянуть. Джош забрал у неё планшет и положил экраном вниз. — Ты вернёшься. — Когда? — Когда врачи дадут добро. — Они дали частичное. — На административную работу по два часа в день. — В лаборатории тоже есть административная работа. — В лаборатории есть ты, которая через пятнадцать минут окажется в комнате экспертиз и будет спорить с Пэнни о хроматограмме. Элли повернула голову. В глазах было то самое выражение, которое Фолсом давно научился распознавать: не просьба, не каприз, а решение, уже принятое внутри. — Завтра, — сказала она. Он молчал пару секунд. — Эл. — Я возвращаюсь завтра. Не на полную смену. Не на выезд. Не в поле. В лабораторию. На два часа. Под надзором Макс, твоим, Кэтрин, всей федеральной системы здравого смысла — выбирай. Но я возвращаюсь. Джош смотрел на неё, и между желанием защитить и уважением к её воле прошла привычная, болезненная трещина. Раньше он, возможно, спорил бы дольше. Сейчас понимал: удерживать Элли от работы силой — значит снова сделать её заложницей. Только в более мягкой комнате. — Ты уверена? — Нет. Честность ответа остановила его. Раджан медленно вдохнула. — Я боюсь. Боюсь войти туда и понять, что больше не та. Боюсь, что все будут смотреть на меня как на выжившую, а не как на начальницу смены. Боюсь, что услышу резкий звук и сорвусь. Боюсь, что тело подведёт. Но если я останусь здесь ещё на неделю, страх решит, что он главный. Фолсом взял её руку. — Страх не главный. — Вот именно. Он кивнул. — Тогда завтра. Но сегодня ты отдыхаешь. Пьёшь чай. И слушаешь, как я в третий раз объясняю, почему отчёт Криса по делу о казино — форменный кошмар. Она устало улыбнулась. — Ты просто хочешь, чтобы я его переписала. — Я просто скучаю по тому, как ты ругаешься на форматирование. — Лжец. — Полностью. Джош наклонился и поцеловал её в висок. Бережно, почти невесомо. Элли закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Это было новое чувство — не необходимость держаться, не попытка доказать, что она справится одна, а возможность на минуту перестать быть бронёй. Завтра снова будет свет лабораторных ламп, стерильный металл, голоса команды, дело, которое не ждёт, пока ты полностью заживёшь. А сегодня были тишина, чай и рука Джоша в её ладони. … Утро встретило Элли болью. Не драматичной, не резкой, а упрямой, бытовой. Та самая боль, которая напоминала: тело не интересуется твоими планами. Она проснулась раньше будильника, полежала несколько минут, прислушиваясь к дыханию, к ритму сердца, к тому, как тянет шов при попытке повернуться. Потом медленно села. Плечо отозвалось неприятным спазмом, и Раджан тихо выругалась. Из кухни донёсся голос Джоша: — Я слышал. — Тогда добавь это в утренний отчёт. — Уже. Пункт первый: пациентка проснулась раздражённой. Значит, состояние близко к норме. Она улыбнулась против воли. На сборы ушло больше времени, чем раньше. Простая рубашка оказалась слишком неудобной из-за плеча, и пришлось выбрать мягкий тёмный свитер на молнии. Волосы не хотели укладываться, руки уставали быстрее, чем она ожидала. Элли дважды садилась на край кровати, делая вид, что просто думает, какой обуви отдать предпочтение. Джош не комментировал. Только поставил рядом стакан воды и положил на комод маленький контейнер с утренними таблетками. — Не смотри на меня так, — сказала она. — Как? — Как на бомбу с таймером. — Я смотрю как на человека, который вчера пообещал не геройствовать. — Я помню. — Отлично. У меня есть свидетели. Я, чайник и твой список лекарств. По дороге в лабораторию они почти не говорили. Лас-Вегас за окном выглядел слишком обычным: люди ехали на работу, туристы фотографировались у вывесок, грузовики развозили продукты, кто-то ругался на светофоре. Элли смотрела на город и пыталась не думать о фургоне Ратчака, о пустынной дороге, о звуке вертолёта над головой. Джош держал одну руку на руле, вторую — рядом с рычагом переключения, достаточно близко, чтобы она могла коснуться его, если понадобится, но не настолько, чтобы навязывать помощь. Она коснулась. Он не посмотрел сразу. Только повернул ладонь, и их пальцы переплелись на несколько секунд. — Мы можем развернуться, — сказал Фолсом. — Нет. — Я обязан предложить. — Предложил. Отказано. — Принято. Когда они подъехали к зданию криминалистической лаборатории, Элли несколько секунд не выходила из машины. Серое утреннее солнце отражалось в стеклянных стенах, у входа проходили сотрудники, кто-то нес коробку с папками, кто-то говорил по телефону. Всё было знакомо до боли. И именно поэтому страшно. Джош не торопил. — Готова? Раджан глубоко вдохнула. — Нет. — Тогда? Она открыла дверь. — Иду всё равно. Возвращение пахло стерильными полами, озоном от оборудования и дешёвым кофе, заваренным слишком крепко. Лампы гудели над коридорами. Где-то принтер выплёвывал документы. За стеклом ДНК-лаборатории техник аккуратно переносил образцы в стойку. Ничего не изменилось. И всё изменилось. Элли шагнула через порог и остановилась на секунду. Не драматично — просто дала себе время. Это был не подвал. Не больница. Не контейнер. Это была лаборатория. Её территория. Место, где хаос превращают в факты. Первой её заметила Кэтрин Уиллоус. Женщина вышла из кабинета с папкой в руках, увидела Раджан и замерла. На лице Кэтрин одновременно мелькнули облегчение, раздражение и то особое выражение, которое у неё заменяло открытую нежность. — Раджан, — сказала она. — Ты, чёрт побери, упрямая как танк. — Доброе утро и тебе, Кэтрин. Уиллоус подошла ближе, окинула её быстрым оценивающим взглядом. — Бледная. — Спасибо. — Худая. — Приятно вернуться. — И всё ещё не слушаешь разумных людей. — Вот теперь узнаю рабочую атмосферу. Кэтрин помолчала, потом вдруг обняла её — осторожно, но крепко, так, чтобы не задеть раны. Элли сначала застыла, затем медленно ответила. В этом объятии не было лишних слов. Только признание: ты вернулась, и мы боялись, что этого не случится. — Я рада тебя видеть, — тихо сказала Уиллоус. — Я тоже. — Но если упадёшь в обморок, я скажу, что предупреждала. — И будешь права. — Запомните все, она это сказала. Из соседнего кабинета выскочили Бо, Крис и Пэнни. Видимо, кто-то заранее подготовился, потому что в ту же секунду в воздух взметнулись белые бумажные обрывки — импровизированное конфетти из офисных салфеток. Хлопка не получилось: скорее нервное шуршание и неуклюжий дождь из бумажных клочков. Один кусок застрял в волосах Криса, другой прилип к плечу Бо. — Боже, мы скучали! — выпалила Пэнни и тут же закрыла рот ладонью, будто испугалась собственной громкости. — Мы очень профессионально скучали, — уточнил Бо. — С соблюдением всех лабораторных стандартов. Крис снял салфетку с волос. — Это была идея Бо. — Предательство, Парк. Элли посмотрела на них и впервые за долгое время рассмеялась почти по-настоящему. Смех отозвался болью в боку, но она не пожалела. Иногда боль была честной платой за жизнь. Макс Робин стояла у стеклянной стены своего кабинета. На лице начальницы лаборатории была редкая улыбка — небольшая, сдержанная, но настоящая. — Раджан, — сказала Макс. — Два часа. Не минута больше. Без выездов, без споров, без попыток доказать, что ты не человек, а государственное имущество повышенной прочности. — Принято, босс. — И если перегрузишься, я лично отвезу тебя домой. В багажнике, если понадобится. — Угроза зафиксирована. — Это не угроза. Это административная процедура. Команда рассмеялась, и на несколько секунд лаборатория стала почти прежней. Бумаги, термокружки, шутки вполголоса, маркерная доска, на которой действительно никто не стирал записи до конца. Элли провела пальцами по краю стола, у которого раньше проводила планёрки. Дерево было гладким, прохладным. Настоящим. Джош стоял чуть позади, не вмешиваясь. Он наблюдал за ней и видел, как женщина постепенно расправляет плечи, несмотря на боль. Не потому, что всё прошло. А потому, что она снова среди своих. Первые полчаса Макс позволила ей только сидеть на короткой планёрке. Элли ненавидела слово «позволила», но была достаточно умна, чтобы пока не спорить. Бо докладывал по делу Ратчака и Вейла: Гидеон Вейл всё ещё не найден, но ФБР обнаружило его старую мастерскую и несколько счетов на покупку медицинских датчиков, пигмента для маркировки симуляционных материалов и поддельных бейджей. Взрыв в больнице подтвердили как работу человека, знакомого с инженерными системами. На фрагментах устройства нашли частичный отпечаток, но база пока молчала. — Значит, он осторожен, но не идеален, — сказала Элли. Все повернулись к ней. Раджан чуть приподняла бровь. — Что? Я же не обещала молчать. Макс вздохнула. — К сожалению. — Вейл не импровизировал в больнице. Он знал коридоры, расписание, кислородную линию, уязвимости камер. Значит, он либо заранее проникал туда, либо получил доступ от кого-то внутри. Не обязательно сообщник. Может быть, украденная учётная запись, старый подрядчик, временная работа. Кэтрин кивнула. — Уже проверяем больничные контракты. — И татуировка, — добавил Джош. — Чёрная линия, похожая на схему. Пэнни открыла папку. — Я прогнала описание по фото сотрудников выставки. Есть трое с татуировками на запястьях, но ни один не Вейл. Бо повернул монитор. — А вот это интересно. На старой фотографии Вейла, когда он работал в инженерной службе больницы в Рино, у него на правом запястье виден край татуировки. Похожа на электрическую схему. Но снимок зернистый. Макс посмотрела на Элли. — Твоё описание совпадает. Раджан почувствовала холодок. Не страха — охоты. Улика подтвердилась. — Тогда он был у моей койки. Джош напрягся, но не сказал ни слова. — Да, — произнесла Робин. — И мы его найдём. Но сегодня это не твоя работа. Элли хотела возразить, но в этот момент дверь в лабораторию распахнулась. Серена Чавес вошла быстро, почти на бегу. На ней была тёмная куртка, волосы убраны назад, лицо серьёзное даже сильнее обычного. Она остановилась у стола, коротко взглянула на Элли — в этом взгляде было облегчение, вина и что-то ещё, не названное, но уже не острое. — Рада видеть тебя на ногах, — сказала Чавес. — Спасибо, — ответила Раджан. — И спасибо за то, что я вообще на ногах. Серена замерла на долю секунды. Потом кивнула. — Не за что. Джош смотрел на обеих женщин, но не вмешивался. Разговор, который им всем предстоял, не мог случиться в коридоре под давлением нового дела. И всё же маленький мост уже был перекинут. Макс заметила напряжение и сразу вернула всех к работе. — Что у тебя? Серена положила планшет на стол. На экране было фото тела. Мужчина лежал на песке, частично укрытый обрывками брезента. Кожа серовато-жёлтая, губы сухие, вокруг шеи — тёмные следы давления. На груди, чуть ниже ключицы, был вырезан символ: круг, пересечённый тремя короткими линиями, похожими на следы когтей или схематичный песочный вихрь. В лаборатории стало тихо. Бо первым перестал шутить. — Это невозможно. Пэнни побледнела. — Это же… — Символ «Песчаного Душителя», — закончила Кэтрин. Элли посмотрела на фото, и её тело словно забыло о боли. Мозг сразу выстраивал старое дело: три года назад, серия убийств в пустыне, жертвы, найденные с песком в дыхательных путях, следы удушения, символ на груди, жуткая подпись убийцы, который считал пустыню судом. Его поймали. Потом он погиб при перевозке после нападения в окружной тюрьме. Тело опознали. Дело закрыли. И вот теперь символ снова лежал перед ними. — Где нашли? — спросила Элли. Серена открыла второе изображение. — Старый водоотвод к югу от Норт-Лас-Вегаса. Рабочие ремонтной бригады нашли тело под брезентом. Предварительно мужчина погиб ночью. Удушение, песок в полости рта, символ вырезан посмертно или почти посмертно — коронер уточнит. Макс подошла ближе. — Почему звонят нам, а не только ночной смене? — Потому что на месте оставили это. Чавес перелистнула фото. Следующий кадр показывал небольшой прозрачный пакет, приколотый к брезенту. Внутри лежал фрагмент чёрного пластика с синим порошком по краю. Джош тихо выругался. — Вейл. — Или кто-то хочет, чтобы мы так подумали, — сказала Кэтрин. Серена кивнула. — Плюс записка. Печатными буквами: «СТАРЫЕ ДЕЛА НЕ УМИРАЮТ. ОНИ ЖДУТ, ПОКА ВЫ ОСЛАБНЕТЕ». Пэнни обняла себя руками. — Это адресовано нам. — Элли, — сказал Бо мрачно. — Это адресовано Элли. Все взгляды снова обратились к Раджан. Она смотрела на снимок символа, и в её глазах постепенно появлялось то, что Джош боялся увидеть и одновременно знал слишком хорошо: огонь. Макс сразу сказала: — Нет. Элли даже не повернулась. — Я ещё ничего не сказала. — Твоё лицо сказало достаточно. — Это связано с Вейлом. — Возможно. Но ты не поедешь на место преступления в первый день возвращения. — Макс… — Нет. Голос Робин был не громким, но таким твёрдым, что спорить с ним было почти бесполезно. Почти. — Если это сообщение мне, я должна понимать контекст. — Контекст привезут сюда в пакетах, фотографиях и отчётах. Ты останешься в лаборатории. Джош молчал. Элли повернулась к нему. — Ты тоже скажешь «нет»? Он выдержал её взгляд. — Я скажу, что хочу поехать вместо тебя и привезти каждую деталь. А ты останешься здесь и будешь делать то, что умеешь лучше многих: видеть связи. Она прищурилась. — Очень дипломатично. — Я учусь. Кэтрин поднялась, уже беря сумку. — Я еду на место с Джошем и Сереной. Бо — со мной, по следам и фото. Пэнни остаётся с Элли, готовит сравнительный анализ символа по делу «Песчаного Душителя». Крис — поднимай архив, полный пакет, без кратких сводок. Макс — ругайся с начальством и ФБР. — Впечатляюще, как ты распределяешь мои обязанности, — заметила Робин. — Экономлю время. Макс посмотрела на Элли. — Два часа. Помнишь? — Уже нет. — Вспомни. Джош подошёл ближе к Раджан, когда остальные начали собираться. Он говорил тихо, чтобы слышала только она. — Я привезу место к тебе. Каждый снимок. Каждый образец. Каждую странность. — Обещаешь? — Да. — Не защищай меня от фактов. — Никогда. — От себя — тоже. Фолсом задержал взгляд на её лице. Потом осторожно коснулся её пальцев, коротко, почти незаметно для остальных. — Ты вернулась, Эл. Не доказывай это кровью. Она хотела ответить резко. Но не смогла. Потому что он был прав, и потому что сказал это не как надзиратель, а как человек, который любил её достаточно, чтобы спорить с её страхом, а не с её силой. — Будь осторожен, — сказала она. — Ты тоже. — Я в лаборатории. — Ты и в лаборатории опасна. На этот раз она улыбнулась. — Иди уже. Через минуту группа выехала. Лаборатория снова наполнилась рабочим шумом, но теперь в нём звучало другое напряжение. Пэнни открывала архивные снимки старого дела. Крис искал материалы по «Песчаному Душителю». Макс разговаривала по телефону с ФБР, требуя доступ к файлам Вейла и всем связям с подражателями старых серийных убийств. Элли стояла у маркерной доски, медленно, но твёрдо выводя три имени: РАТЧАК. ВЕЙЛ. ПЕСЧАНЫЙ ДУШИТЕЛЬ. Под ними она нарисовала круг с тремя короткими линиями. Рука дрогнула, когда боль потянула плечо, но Раджан не остановилась. Она смотрела на доску и чувствовала, как внутри поднимается знакомое состояние — не азарт в чистом виде, не радость, а концентрация. Охота за правдой. Три недели назад она лежала в подвале и думала, что может не выбраться. Сегодня стояла в лаборатории и снова собирала историю убийцы по осколкам. Она вернулась. Но дело, которое ждало её на доске, было не продолжением старого кошмара. Оно было новым. И кто-то очень хотел, чтобы Элли Раджан поняла это первой.