Часть 4. Легион

По началу все было хорошо: легион уверенно продвигался к цели. Неизвестный враг был в двадцати километрах, то бишь в шести часах марша. Гром прогремел средь ясного неба, центурион заозирался в поисках источника звука и увидел, как в небе из мгновенно возникающих серых облачков появляются белые облака. Постепенно увеличиваясь, оно опускалось на землю. По мере приближения оно делилось на лоскутки какой-то материи, приближаясь все ближе к земле. Командир подхватил один лоскут с земли и невольно восхитился: пергамента такого качества ему ни разу не приходилось видеть: плотный, белоснежный, гибкий, будто сделанный из листа какого-то дерева. И на нем что-то было написано, то ли тушью, то ли какой-то непонятной краской. Но на удивление вровень, такому писцу не стыдно руку пожать. «Покиньте охраняемые земли, иначе будете подвергнуты артиллерийскому обстрелу». -Охраняемая территория?- Центурион с отвращением посмотрел на зелёно-красный столб с двуглавой аквиллой.- Земли охраняют каменные стены, бдительные стражи и меткие лучники, а не одиноко стоящие брёвна. Позор! И им, и всему их роду! Визирь сказал, сказал, что на ближайший километр нет ни единой баллисты или катапульты, да что там, ни единой живой души. А баллист, бьющих дальше, чем на 400 метров, как мне помнится, еще не создали. Чем же они собрались стрелять? Молниями? От удачной шутки настроение пошло в гору, и невольная улыбка скрасила суровое лицо бывалого вояки. Но какой-то странный, необычный, нехарактерный для этих мест звук смёл её в мгновение ока. Он жестом приказал центурии остановиться и прислушался. Едва слышимые шорохи перерастали в гул и свист, усиливающийся с каждым мгновением. В этой какофонии мерещилась поступь Харона, шипение его призрачного пламени, свист его косы. Спина воина покрылась крупными каплями холодного пота, он вспомнил недавние казематы, куда упекли воина неизвестного врага… …Его пытали четвёртый день, пытаясь вызнать хоть что-нибудь о враге. Единственного, которого удалось захватить в плен из десяти. Остальные взорвались как будто изнутри, убив всех, кто был рядом, или уже были мертвы. Этот же оказался еле-еле, но живой. Но воин молчал. Ну, как молчал, орал, матерился, связывал предков палачей по женским линиям с самыми разнообразными демонами и тварями тартара. Это был первый день. На второй день он матерился менее активно, но более цветасто, причём заворачивал так, что даже Макарий, будучи пыточных дел мастером более двадцати лет, завороженно слушал эти монологи. На третий день его будто подменили: это был всё тот же парень лет двадцати, те же серые глаза, светлые волосы, веснушки по всему лицу… изменилось в нём только одно: взгляд. Его глаза будто сделали из чистейшего льда, заключившего пламя ада. Палачи боялись к нему подойти: ни одно живое существо не могло смотреть с такой неистовой, безумной ненавистью, животной злобой. В последующие дни он не проронил ни слова, но каждый раз, заходя в камеру, было ощущение. Что входишь в логово к мантикоре абсолютно голым, убив перед этим всех её детей. Дни пребывания здесь всё же явно виделись: вместо глаза- красное пятно пустой глазницы, пальцы обеих рук переломаны, как и обе кисти, по всему телу- следы от ударов кулаков. Хлыстом, раскаленным прутом. Вместо ноги- обугленная головешка. Но он не вызывал жалости или смеха. Нет. Заходя к нему хотелось только одного: бежать. Бежать без оглядки, спасая свою грешную душу. Ведь он желал убить: вгрызться оставшимися зубами в шею, проколоть глаза осколками костей, распороть брюхо задубевшими пародиями на кисти. Он был сломан, но не сломлен. На кого же мы напали, если у них обычные солдаты ТАКИЕ… Но в тот день он сказал. Сказал единственную фразу, с ужасным акцентом, хрипя и шипя пересохшим горлом, но сказал так, что даже трибун Маллер, ветеран десятков войн, сотни карательных рейдов, был белым, словно мел. Из иссушенной глотки вырвались слова, шелестящие, как ветер на кладбище, пронизывающие душу могильным холодом, обдающие её леденящим ужасом. Рвущие нутро, словно треск крыльев сотен взлетающих воронов. -Не мы начали эту войну. Но закончим её мы. Ваши боги будут против нас бессильны, вас ничто не спасёт. Все вы отправитесь прямиком в ад. И там вас буду ждать я. Центурион, да и, если верить россказням, все находившиеся в той комнате будто услышали глухой удар колокола. Хотя в замке, кроме пожарного колокольчика, никаких не было, да и тот при всём желании не смог бы издать такой звук. Отмахнувшись от несвоевременного воспоминания он замахнулся, чтобы скомандовать продолжение марша, как нестерпимый уже свист и гул на мгновение прекратились, мир будто остановился, не слышно было ни пения птиц, ни шелеста ветра, ни звона сбруи солдат. Абсолютная тишина. В следующее мгновение небеса упали на землю. Так, наверное, во всех мифологиях мира выглядит ад. Огненные цветы распускались всюду, сжигая по несколько десятков человек за раз. Свист разогнанных до диких скоростей осколков заполонил собой всё вокруг. Взрывы накладывались один на другой, усиливая себя и последующие. Земля горела под ногами, сразу превратившись в огненную равнину. Свист осколков перебивали дикие крики раненых, умирающих, бьющихся в агонии и сходящих с ума людей, ржание лошадей, хруст дробящихся костей и разрывающейся плоти, вонь и копоть сжигаемых, сгорающих, горящих заживо людей и животных… -Господи, на кого же мы напали. Мы наступили льву на х…- разорвавшийся в полуметре от центуриона снаряд не дал ему закончить, превратив некогда красивого мужчину в кучу опаленого фарша из перемолотых осколками кожи, костей, мяса, крови и металла. В течение десяти минут легион как боевая единица перестал существовать. Из десяти тысяч, идущих на войну, в живых осталось около тысячи, но ни один из них, какую бы профессиональную помощь ему бы ни оказали, не доживёт до рассвета. До врага оставалось 20 километров. Пограничный столб могильным обелиском возвышался над филиалом кровавой мясорубки.