Часть 1

В клетке пусто и холодно. Узник не помнит, как давно и как именно в ней оказался. Боится, что никогда не вспомнит. Слова путаются, он не может связывать предложения в одно целое, потому что от него самого остались лишь крошево и сломленный рассудок. Ему не нужна еда и вода, у него нет всего того, в чём нуждается обычное живое существо. Да и он редко, но пробуждается в собственной камере и гремит цепями, пытаясь размять конечности. Чаще всего он видит образы знакомых мест и проживает круг за кругом собственные жизни, где убивает и преследует в надежде сохранить собственное (и чужое) пламя титанов. Он знает, что эта сила станет его необходимой частью и возможностью. Возможностью что-то начать сначала. Кандалы на руках узника тяжелы, как и его собственная бесконечная жизнь. Кажется, он не раз побывал в разных шкурах. Был кем-то, находящимся за пределами его понимания и сути. Кем-то очень светлым и ярким. И агнец, которого он встречал каждый раз на своём пути, сверкал ярче всех прочих, и его золотая кровь переливалась всеми цветами радуги. Путник знал, что агнец должен принести себя в жертву на его алтарь. Уничтожив всех в чужом доме, пастух возжелал угнаться и за овцой, а овце пришлось покинуть родное стадо вместе с воспоминаниями о былом. Агнец подозревает, что Тень, которую сам отбрасывает, преследует его. Путник опасен, потому что он — убийца и мясник, неведающий жалости. Однако жертва смотрит страху в глаза, мечтая сразить мрак факелом надежды. Но противник проворен и ловок, он не позволит себя уничтожить. Агнцу не победить путника, ведь пламя титанов не успело попасть в чертоги собственной души и выжечь её. Его разум чист, воистину непорочен, но стань он таким, как собственная Тень, — утратит и способность мыслить, и способность помнить. Тот, кто должен костьми лечь на чужой алтарь, ещё об этом не знает, но наверняка догадывается. Златиус без недостатков звучит как несмешная шутка, потому что огонь факела надежды отбрасывает тени: они длинные и уродливые. В тенях ненависть кажется сильней, жажда убийства — естественней, а безумие — неощутимей. Если бы Свет вмиг разразился Тьмой, сумел бы агнец осознать тяжесть (не) совершённого греха? В пустоте холодной камеры раздаётся тихий смех. Цепи гремят, но после наступает тишина. Узник проваливается в очередной сон. Путник открывает глаза, скрытые за плотной маской. Она большая и чёрная, наверняка на ней есть рога. Замечает, что который день бродит по пустошам, которые исказились чёрным течением. Он не знает ни места, ни полиса, потому что уставшее от долгой дороги тело если и не нуждается в воде и еде, как у любого другого человека, то хотя бы на мгновение притворяется, что нуждается. Сесть на камень, протянуть ноги, игнорируя песок, который так и норовит куда-нибудь залететь, и сильный ветер. Роскошь, которой он лишён, ведь только люди могут наслаждаться каждой минутой своей недолгой жизни. Путник же прожил слишком много и слишком долго. Настолько, что и не помнит, обладает ли тем светом, который исходит от живых. Чтоб восполнить этот вопиющий недостаток, он убивает. Только реки крови могут осветить его мрачную и ничем не примечательную жизнь. В шлюпке, проплывая мимо полисов, он наблюдает за людьми на суше, которых ещё не коснулся его клинок. Задумавшись, решает остановиться в надежде вымыть руки. Ткань перчаток давно пропиталась кровью, меч бы тоже следовало отмыть, как и лицо, но маску снимать страшно. Он отказывается смотреть в собственное отражение. Боится показаться призрачным знакомым, друзьям, родителям и незнакомцам. Боится всего и всех, но в тишине может позволить себе право быть сквозь боль и сдавленный крик. Прячется в густой роще, докуда пробиваются редкие лучи солнца. Его агнец бежит, резвится, играет, будучи маленьким и наивным. Совершенно не думает о том, что однажды и он сам не будет так смеяться. Что будет завидовать живым, как истинный мертвец, и, как живой, завидовать мертвецам, потому что покоя на священной земле так и не сумеет найти. И злость его будет кровавой, дикой, огненной, как мечты о не случившемся Рассвете. Однажды юнец всмотрится в тёмную рощу и увидит костлявое, рогатое чудище, вымазанное в золотой крови, — и так познает свою Тень. Но Путник не успеет шагнуть вперёд и поглотить светлую часть себя, дав краткий миг для побега. Пока не украдёт всё, что нужно для следующего жертвоприношения. Овца и пастух не такие уж и разные. Изрубленные куски бумаги, которым суждено склеиваться, воссоединяться вновь. Агнец разговаривает с ним, рассуждая о собственной смерти. Знает, что его погибель не первая и не последняя, как и у путника, которого тоже бальзамировали с его собственным телом. Они научились говорить друг с другом на языке крови и на языке огня. Ведь им приходилось убивать самих себя, чтобы доставить жертвенный огонь. Их стенания по миру одинаковы. Те, кто должен вечно носить ритуальную корону грешника и острый нож, не могут отказаться от собственных ролей. В клетке сидят оба, и череп грешника — единственный, кто упрекает узника в беспомощности. Они — рабы далёкой мечты, запертые в собственных иллюзиях. Однажды, надеялся путник, он поймает агнца — и узник вырвется из камеры. Однако и сам он пытается выйти из лабиринта подводных каналов. Его вымазанные в золоте руки пылают в голубом огне, и сам путник — воплощение тюрьмы. Всё впереди. Но в лабиринте нет выхода. Оба это знают. Пока пылает ярость, ещё есть шанс вырвать свободу зубами. Пока у них есть силы гореть за мечту и пока не сгорели их кости в жертвенном огне отпущения.