Спектакль для одного зрителя

       "Dreams are the touchstones of our characters."

— Henry David Thoreau

***

Я убила его. Эти слова живут во мне. Они не уходят. Я просыпаюсь с ними, засыпаю с ними, жую их вместе с хлебом на завтрак, глотаю, но они не перевариваются. Остаются в горле камнем. Острым, шершавым, с кровоточащими краями. Я убила Леонида. Не ножом. Не ядом. Не своими руками — хотя иногда мне снятся сны, где я держу что-то тяжёлое, и мои руки в красном, и я не могу их отмыть. Но это сны. Всего лишь сны. Наверное. Я убила его чувствами. Задушила своей любовью, которая оказалась слишком тяжёлой для него. Слишком липкой. Слишком настоящей. Слишком… взрослой для девочки, которая должна была просто рисовать и впитывать его гений, как губка. Он не хотел такой. Он хотел лёгкой, воздушной, как эскиз на салфетке — красивой, необязывающей, вдохновляющей. Муза не должна требовать. Муза не должна ревновать. Муза не должна приходить ночью в его кабинет и стоять на коленях, умоляя выбрать её. А я пришла.

***

Это было за день до вечеринки. Или за два? Время спуталось, склеилось в один липкий, тягучий ком. Я помню только, что был вечер. В мастерской горела только настольная лампа, и его лицо было наполовину в тени, наполовину — в золотом, тёплом свете. Он заканчивал какой-то чертёж, склонившись над кульманом, и его рука двигалась плавно, почти танцевально. Я стояла в дверях. Долго. Просто смотрела. Он был красив в такие моменты. Не той показной, фотогеничной красотой, которой восхищались на презентациях. А другой – уязвимой, почти детской, когда он не знал, что за ним наблюдают, и позволял себе быть просто человеком. – Алина? – он поднял голову, и тень скользнула по его лицу, открывая глаза. Серые. Усталые. С морщинками в уголках, которых раньше не было. – Ты чего не спишь? – Не могу, – сказала я. Голос дрожал. Я ненавидела этот дрожь, но не могла её остановить. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Он отложил рейсшину. Повернулся на стуле, и жест этот был таким… обычным. Домашним. Как будто мы были мужем и женой, которые собираются обсудить, что купить на ужин. – Говори. Я сделала шаг. Потом второй. Третий. Каждый давался с трудом, как будто ноги увязали в густом, тяжёлом мёде. –Я люблю тебя, – сказала я. Просто. Без предисловий. Без попытки сделать это красиво – хотя внутри всё кричало, что нужно добавить метафор, сравнений, сослаться на Рембрандта и Моцарта, объяснить, что это чувство похоже на идеально выверенную перспективу, где все линии сходятся в одной точке – в нём. Он не ответил. Долго молчал. Я слышала, как тикают часы на стене. Как за окном шуршит шинами проезжающая машина. Как в соседней комнате София с кем-то говорит по телефону и голос её, приглушённый стеной, казался жужжанием далёкой пчелы. – Алина… – начал он. – Не надо, – перебила я. – Не надо говорить «ты замечательная, но». Я не вынесу «но». Я слышала это «но» от каждого мужчины, который смотрел на меня как на игрушку. Только ты… ты не смотрел. Ты смотрел в душу. Ты видел мой чертёж, когда никто другой не видел в нём ничего, кроме каракулей. Ты сказал, что я чувствую архитектуру. Ты сказал, что я настоящая. – Ты настоящая, – тихо сказал он. – Ты – одна из самых настоящих людей, которых я знаю. – Тогда почему? – шаг вперёд. Теперь между нами только кульман. Холодный, металлический, разделяющий. – Почему ты не можешь быть со мной? Я не прошу у тебя дворцов. Я не прошу развода. Я прошу… просто быть. Просто знать, что есть место, куда я могу прийти, когда мир становится слишком громким. Что есть руки, которые меня обнимут. Что есть… – Ты – моё вдохновение, – перебил он меня. Голос его был ровным, почти безжизненным. Как у человека, который много раз репетировал этот разговор перед зеркалом. – Ты – тот самый звук, который заставляет меня слышать музыку зданий. Ты – свет, который показывает мне тени, которые я должен начертить. Но ты не можешь быть больше, чем вдохновением. Ты не можешь быть… ответственностью. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Чугунное. Ответственность. –Я –бремя? – спросила я. Голос треснул, как старая штукатурка. – Ты – подарок, – сказал он. –Но подарки не дарят обратно. Их принимают. Радуются им. А потом… потом они занимают своё место на полке. На полке. Я была для него – вещь. Красивая, вдохновляющая, но тем не менее вещь. Которую можно поставить на полку и любоваться, когда захочется вспомнить, какой ты гениальный. Я не помню, как вышла из кабинета. Помню только, что в коридоре было темно, и я наступила на что-то мягкое, возможно, на ковёр, возможно, на собственную тень. Я споткнулась. Упала на колени. Сидела так несколько минут, глядя в стену, на которой висела его старая фотография – молодой, улыбающийся, с кубком в руках. «Ты – моё вдохновение». Я ненавидела это слово. Я ненавидела его с той секунды, как оно слетело с его губ. Я выцарапала бы его ногтями из воздуха, если бы могла.

***

На следующий день была вечеринка. Я не хотела идти. Но он прислал сообщение: «Приходи. Мне важно, чтобы ты была рядом. В этот вечер». «В этот вечер». Я перечитывала эти три слова сто раз, пытаясь понять, что за ними стоит. Прощание?Предложение? Ловушка? Я пришла. Надела платье, которое он хвалил месяц назад, то самое – чёрное, с открытой спиной. Навела макияж – ярче обычного, почти вызывающе. Хотела, чтобы он смотрел только на меня. Хотела, чтобы София увидела, что я, не какая-то там «ученица». Я – женщина. Которая может быть рядом. Которая может занять место, которое она занимает сейчас. Она встретила меня у входа. София. В платье цвета ночного неба, с идеальной укладкой и идеальной улыбкой. Она посмотрела на меня сверху вниз (она была выше на полголовы) и сказала: –Алина, дорогая, как ты прекрасна. Леонид будет в восторге. В её голосе не было ревности. Не было злости. Было… превосходство. Она знала. Она всё знала. И ей было… смешно? «Посмотрите на эту наивную девочку, которая думает, что может отбить мужа у такой женщины, как я». Я хотела провалиться сквозь землю. Вместо этого я улыбнулась и поблагодарила за комплимент. Вечер тянулся бесконечно. Леонид был везде и нигде. Я ловила его взгляд через зал, он смотрел на меня, но не так, как раньше. Не как на возлюбленную. Как на… экспонат. «Смотрите, какой у меня талантливый ученик. Какая красивая девушка. Она – моя гордость». Я пила. Шампанское, потом вино, потом что-то крепкое, что мне подсунул Павел, сказав: «Тебе это нужно, дорогая». Может, он видел, как я рассыпаюсь на части. Может, ему было просто всё равно. Ближе к полуночи я вышла в сад. Дышать. Воздух был холодным, осенним, пахло мокрой листвой и дымом из камина. Я смотрела на звёзды (их было много, непривычно много для города) и пыталась не думать. – Алина. Его голос. За спиной. Я обернулась. Он стоял в дверях, держа в руке бокал с чем-то янтарным. Тенни падала на его лицо, делая его старше, усталее, почти чужим. – Ты как? – спросил он. – Я видел, ты много пьёшь. – А ты видел, как я на тебя смотрела? – ответила я вопросом на вопрос. Голос был пьяным, нет, вовсе , не тем пьяным, когда теряешь контроль, а тем, когда теряешь страх. Он промолчал. – Ты видел, как я стою здесь, в этом саду, и жду, что ты подойдёшь и скажешь: «Пойдём отсюда. Пойдём туда, где никого нет. Пойдём туда, где есть только мы»? – Алина, не надо, – тихо сказал он. –Не надо что? Чувствовать? Хотеть? Умирать от того, что тебя не выбирают? Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Я чувствовала запах его одеколона, тот самый, который оставался на моей подушке после тех редких ночей, когда он оставался в мастерской допоздна и я спала на диване в углу. – Ты заслуживаешь большего, – сказал он. – Ты заслуживаешь человека, который будет с тобой полностью. Не кусками. Не украдкой. – А ты? – спросила я. – Ты не хочешь быть этим человеком? Он посмотрел мне в глаза. Долго. Так долго, что я перестала дышать. ‐ Я не умею, – сказал он наконец. – Я разучился. Или никогда не умел. Он развернулся и ушёл. Оставил меня одну в саду, среди мокрых листьев и звёзд, которые смотрели на меня так же равнодушно, как София у входа. Я не пошла за ним. Я стояла и смотрела на дверь, за которой он исчез. Это был последний раз, когда я видела его живым.

***

Наутро он исчез. И я поняла. Я убила его. Своей любовью, от которой он пытался сбежать. Своими словами, которые заставили его почувствовать себя виноватым. Своим присутствием, которое напоминало ему, что он – не святой, не просто гений, а мужчина, который сделал больно той, кто верила в него безоглядно. Он исчез, потому что не мог больше выносить меня. Или потому что я проклята. Да. Наверное, это так. Моя любовь – это проклятие. Каждый, кого я люблю по-настоящему, бесследно исчезает. Я читала о таком в старых книгах – о женщинах, чья страсть была настолько сильной, что сжигала всё вокруг. Я смеялась над этими историями. Думала, что это метафоры. Поэтические преувеличения. Теперь уже нет. Теперь я сижу в своей мастерской, смотрю на холст, который начала на прошлой неделе. На нём его профиль. Я писала его, пока он работал, не замечая. Тень от ресниц падала на щёку, и это была самая красивая тень, которую я когда-либо видела. Я пыталась поймать тот момент, когда он был уязвим, в тот самый сокровенный момент между «гением» и «человеком». Я беру мастихин. Провожу по холсту резко, от виска к подбородку. Холст не сопротивляется. Он принимает удар, как принимал всё, что я на него наносила. Его лицо распадается на две половины. – Прости, – шепчу я холсту. – Прости, что я… что я слишком сильно… Слова застревают. Ком в горле такой большой, что я не могу дышать. Я падаю на колени прямо на пол, в краску, которая ещё не высохла. Она холодная и липкая, как чувство вины, которое сочится из меня, заливая всё вокруг. Я вспоминаю его руки. Длинные пальцы, испачканные графитом. Его голос, когда он объяснял мне перспективу, низкий, чуть хрипловатый, как виолончель. Его смех, когда я впервые начертила идеально ровную линию ничуть не дрогнувшую, не ушедшую в сторону, а такую прямую, что можно было резать хлеб. «Ты поняла, – сказал он тогда. – Ты чувствуешь это. Ты – настоящая». Я хотела быть настоящей для него. Только для него. А стала его убийцей.

***

Полиция приходила. Задавала вопросы. Я пыталась рассказать им про нашу любовь, про то, как он смотрел на меня, про ту ночь в саду, про последний взгляд, который я никогда не забуду. – Вы знаете, куда он мог уйти? – спросил следователь. Молодой, с усталыми глазами. – Он не ушёл, – сказала я. –Его забрали. – Кто? – Моя любовь, – ответила я. – Она слишком тяжёлая. Она раздавила его. Следователь переглянулся с кем-то за моей спиной. Я знала, что они подумали. «Сумасшедшая. Истеричка. Ещё одна влюблённая дура». Виктор потом сказал: «Держи рот на замке, иначе тебя упекут в психушку». Он злой. Он всегда злой после того, как София что-то ему скажет. Может, она пригрозила ему чем-то. Может, он просто боится, что я скажу лишнего: про деньги, про контракты, про то, что Леонид знал о его махинациях. Я не знаю. И знать не хочу. Может, психушка – это и к лучшему? Там тихо. Там нет чертежей, нет вечеринок, нет Софии с её ледяной улыбкой. Там есть только белые стены и смирительная рубашка, в которой можно не бояться, что твои руки снова кого-то убьют. Или не убьют. Я уже не уверена ни в чём. Иногда мне снятся сны. В этих снах я держу что-то тяжёлое. Мои руки в красном. Я не могу их отмыть, сколько ни тру. А он лежит у моих ног и смотрит на меня – не с ненавистью, нет. С благодарностью. «Спасибо, что закончила это», – говорит он в моих снах. Я просыпаюсь в холодном поту и долго сижу, глядя на свои руки. Они чистые. Никакой краски, никакой крови. Но чувство вины остаётся. Липкое. Красное. Несмываемое.

***

Я убила его. Эти слова теперь единственное, что осталось у меня настоящего. Всё остальное – краска, холсты, чертежи, надежды – всё это умерло вместе с ним. Или чуть раньше. В тот миг, когда он сказал: «Ты не можешь быть больше, чем вдохновением». Я не хочу быть вдохновением. Я хочу быть причиной. Причиной его счастья. Или его боли. Или его исчезновения. Неважно. Потому что даже быть причиной его смерти – это больше, чем просто быть чьей-то музой. Я сижу на полу, в засохшей краске, и смотрю на разрезанный холст. Его лицо распалось на две половины. Теперь оно похоже на треснувшую маску – ту, что висит в театре после того, как спектакль сыгран, а зрители разошлись. Я убила его. И теперь я буду жить с этим. Или не буду. Я ещё не решила.