Часть пятая. Он так хотел поверить... Продолжение и окончание.

Часть пятая. Он так хотел поверить... Продолжение и окончание. ...«Долговязый» (Гриневский или писатель Александр Грин) оказался неоценимым подпольным работником. Будучи сам когда - то матросом и совершив однажды дальнее плавание, он великолепно умел подходить к матросам. Он превосходно знал быт и психологию матросской массы и умел говорить с ней её языком. В работе среди матросов Черноморской эскадры он использовал всё это с большим успехом и сразу же приобрел здесь значительную популярность. Для матросов он был ведь совсем свой человек, а это исключительно важно. В этом отношении конкурировать с ним никто из нас не мог. Вместо эпиграфа. Цитата взята с интернет - ресурса «Писатели - юбиляры» и является отрывком из воспоминаний Члена ЦК партии эсеров Н. Я. Быховского. Ах, как же хороши бывали лётчики! Есть нечто необыкновенное в том, что к военным дамы так и льнут. А почему, а потому, что патриотки! - Писал Грибоедов. И те инструктора́ лётного дела, которые годами крутились на небольших аэродромчиках в глубинах провинциальной России, раз за разом выкручивая там фигуры пилотажа, и смену за сменой возили за собой в учебном самолетике - спа́рке курсантов из разных лётных училищ, когда курсантов привозили на практику. И посмеивались инструкторы лётного дела, объясняя, объявляя и подсчитывая, за сколько же виражей, поворотов и пе́тель лётного пилотажа, они заставят своего самого выдержанного курсанта рыгать, задавливаясь рвотными массами во время полёта, укачанного до полусознательного состояния . И свои навыки управления самолетом лётчики - инструктора́, а все они почему - то были украинцами, то есть, хохлами, как ласково называли их в Крыму, на всём протяжении от города Симферополя и до приморского побережья, все свои навыки лётного дела инструкторы переносили на легковую машину. И старенькая машинка в умелых руках, не бежала, а летела вдаль по шоссе. И чутко отзывалась на каждое движение привычной к штурвалу и скорости руки. И слушалась руля так, что превращалась вся езда в одно сплошное наслаждение. И ветер пел, пересекая шоссе перед лобовым стеклом легковой машины. И автомашина отзывалась на малейшее движение руля. Ну, как же тут было не влюбиться в лихого украинца Итвинюка́, пилота - инструктора военных самолетов и этой легковой машины водителя! Хорошего курортного романа по итогам поездки к дядьке в Крым не вышло. Домой, в Россию я увозила охи, вздохи и полностью разбитое сердце, наполненное сожалениями оттого, что герой моего романа, оказывается, может и должен быть только таким: Интересным, быстрым и, главное, великолепно скоординированным мужчиной! ...Родственники с Крыма приехали к нам погостить следующим летом. Приехал старый дядька, взял свою взрослую дочь. И прихватил до кучи другого лётчика - инструктора И́щенко. К тому времени герой моего прошлогоднего романа Итвинюк удачно женился. И очень неудачно недавно разбился. Насмерть, на своей легковой машине, на которой он вёз куда - то свою молодую, беременную, жену. Жена осталась жива. Разбился сам водитель Итвиню́к. А наша семья и гости сидели все вместе за столом. Ужинали. Выпивали и ели. Разговаривали. И я присутствовала. Сидела тихо. Смотрела, наблюдала. Хотела понравиться лётчику замужняя и взрослая дочь дядьки, женщина тридцати с лишним лет по имени Еня. Наверное, она так кокетничала и старалась выглядеть очаровательной. Рядом со мною, на столе, лежала её грубоватая и натруженная маленькая рука. Взялась за нее, погладила ни о чём особенном не раздумывая. И получила от Ени в ответ: - Нам не до маникюров, мы у себя в Крыму работаем, три раза в год картошку собираем, чтобы вас в России прокормить. Я промолчала в первый раз в жизни застеснявшись за свой молодежный и яркий маникюр и аккуратные ногти, потому что картошку здесь, в России, мы успевали выращивать только один раз в год. И то уставали во время уборки картофеля так, что руками, перепачканными в земле в те, две недели поспешного картофельного рытья, и прикоснуться ни к чему бывало нельзя. Грязь засыхала на ладонях и пальцах, она не осыпа́лась, а скоргота́лась и шуршала под пальцами потом так, что мурашки бежали по коже от задницы до спины от неприятного и щекотного неудовольствия. Я снова молчала, си́дючи за столом, потому что возразить - то мне было нечего! И Еня же прислала потом, после поездки, после всех гостева́ний, из Крыма, подробное письмо. Она в письме рассказывала о делах, родни́лась с нами, интересовалась жизнью нашей, подробно все дела обсуждая. А мне запомнилась одна фраза из её письма: - Надо что - нибудь чудесное написать. - И я понимала, что моя троюродная, имеющая троих детей и спокойного мужа, сестра Еня была очень хорошей, только немного староватой девушкой. Но в каждом возрасте у женщины существует желание не просто понравиться, но найти достойного спутника, без разницы, замужняя она дама, свободная или разведенная. И видела я потом, однажды, в коридорах социальной защиты населения, как жаловалась женщина, что не могла она получить положенную помощь оттого, что умер слишком рано её спутник, её верный Граф Грэй. И оставалась женщина совсем одна, без помощи и без поддержки, не возмущенная, а смущенная нечеловеческим обращением с ней собеса! - Дадим каждой девушке и женщине по верному Капитану Грэю! И пусть Граф приходит спутником к каждой в обрамлении любых парусов! И цвет их нам без разницы, и материал не волнует, и особенности парусного оснащения могут быть любыми! И первым, кто понял эту Великую Женскую Тоску по Счастью, Чуду и удачному, верному спутнику, был писатель Александр Грин. Потому что нет ничего страшнее, чем женщина разуверившаяся в жизни, в чуде или в собственном муже оттого, что он не такой, как об этом мечтала её женская измученная душа! Дадим же в этом случае женщинам всеобщую мечту о чуде! Растиражировали чудо Алых Парусов только в позднее советское время. В каждом городе встречалось кафе или столовая с названием «Алые паруса». А теперь в современное время в Санкт - Петербурге, отмечают целый праздник выпускников под таким же названием. И прав был великий и печальный мастер Александр Гриневский, обрубивший свою фамилию более, чем наполовину, ради короткого и литературного псевдонима Александр Грин. Он говорил своей жене, читала как - то в мемуарах Нины Николаевны Грин: - Рядом с виноградной кистью на нашей виноградной лозе, у стены дома, совсем синий, даже фиолетовый лист. Но если я так в книге напишу, то будут ругаться, мне никто не поверит… Одно время я бредила книгами Грина, читала их все подряд, продиралась сквозь запутанную и непонятную тоску автора, который и сам не мог понять, отчего он так тоскует. И не пытался или не мог объяснить эту несуразную и непонятную тоску своему читателю. Потом в большом зале областной библиотеки Дворца Книги я нашла и прочитала ранние рассказы Грина. И ужаснулась их яркой и четкой, всегда бессмысленной, жестокости. Зачем герой рассказа разбивает камнем стекло в окне, только лишь потому, что молодая и красивая дама играет в чистом, нарядном домике красивую пьесу на фортепьяно? И все - таки, рассказ раннего Грина мне запомнился. Потом выбирала из рассказов мастера те самые синие или фиолетовые, а не зелёные, листы. И понимала, что Александр Грин - прирождённый художник, которого в свое время не научили рисовать. Поэтому он, обладая точным взглядом художника, первооткрывает неизвестные ранее события и находит новые краски, описывая своё ви́дение мира литературно. И я никогда не понимаю его, потому что для этого надо быть таким же одарённым мастером, как он. И, так же, примерно, как не понимаю я живописный язык в литературе Грина, так никогда не понимала события и краски на полотнах еще более великого мастера живописи, Рембрандта… И все - таки, основное желание Грина я поняла. Спасём женщин и девушек от них самих, пока они не перестоялись, как перекисшее тесто на опаре, пока не скислись, пока не превратились из жаждущих Верных Спутников и ждущих чудесных встреч Ассолей в тех жёлчных бабушек и вредных женщин, которые так обожают скандалить в магазинах или обтаптывать ноги и ругаться потом в трамваях! И если нельзя обеспечить каждой женщине любых лет преданную любовь в реа́ле, давайте им дадим, хотя бы, мечту о счастье и розовых парусах, морях и яхтах, капитанах и дальних плаваниях! Пусть некоторым, хотя бы, мечта поможет, и вредность у них не проявится! Грин так хотел поверить Революции, Родине, Женщине. Но Революция, как тот кадавр, хватала, обязывала и бросала, как в топку, свой собственный народ, своих же людей. Сначала в схватках и битвах Гражданской войны. Потом в постоянной выбраковке ненужных и неправильных посреди постоянных чи́сток своих рядов, потому что ни одна Революция не обходится без расстрелов и казней неугодных, не может революция без этого. Родина тоже постоянно предавала Писателя. И никому - то не нужны стали в эпоху массовой коллективизации, раскулачивания кулаков, переселения или высылки целых народов и их семей, романтические гриновские «бредни». А женщины уходили просто так. Менялся писатель, сменялось и его женское окружение. И только одна последняя женщина в его судьбе… И я не говорю сейчас о третьей жене писателя, Нине Николаевне Грин, пережившей Александра Грина на сорок, почти, лет, точнее, на тридцать восемь. Когда от Грина отказались все издательства, его жена, Нина Николаевна, охарактеризовала этот период одной фразой: - Тогда он стал умирать. И смерть оказалась единственной Прекрасной Дамой благожелательной к Писателю и Чародею... Прибрала быстро и без особых мучений. А после смерти писателя, лет через десять, стали издаваться и переиздаваться его книги, поплыли по всей стране, отмечая разные события внутри страны, Алые Паруса. Как жаль, что Чародей этого уже не увидел!...