40. Сила художника

      Келли смотрит в окно. То самое узкое готическое окно в его комнате. За окном небо усыпано звёздами. На стуле возле кровати — стопка из одиннадцати альбомов, сейчас Келли работает над двенадцатым. Варианты развития событий. Варианты историй. Здесь и там. Один и тот же цикл можно назвать «Мир-петля» и «Мир-дорожная развязка», замкнутость и разомкнутость, вход и выход, конец и вновь начало, что наверху, то и внизу… Волосы отросли тёмными от корней, но всё равно наполовину розовые пока что. Щёки и подбородок покрывает борода. Сестра Муроу поинтересовалась, не стоит ли отнести альбомы на сохранение доктору Ван Дамму, и Келли, улыбнувшись, ответил ей: «Ещё не сейчас». Вся жизнь этой женщины связана с клиникой, это — её дом. Она зависит от клиники намного больше, чем любой из пациентов. Без клиники Святой Елизаветы сестра Дафна Муроу — никто. Существует ли она за пределами здания? Не превращается ли в призрака, не растворяется ли в воздухе, отойдя за пределы видимости из высоких стрельчатых окон?       Келли переводит взгляд на раскрытую страницу альбома.       Бетси Ковальски смеётся, сидя на крыше одного из зданий Нью-Амста, пролетающая чайка смеётся вместе с ней, ветер доносит запах воды и плеск волн, поднимаемых проплывающими внизу судёнышками. Глядя на эту картинку, Келли улыбается тоже.              Когда они виделись с Филом Декартом в последний раз — это было позавчера — и Келли поинтересовался, как продвигается дело, Фил покачал головой.       — Закрыто.       — Но… как?       — Чаз разговаривал с шефом… — Фил вздохнул. — Сумел донести мысль, что это был… один человек. Уже мёртвый.       — С доказательствами? — не унимался Келли.       — С доказательствами. — Фил посмотрел ему прямо в глаза.       — И кто?       — Ты его не знаешь. Кайзер… Было одно дело, мы не могли доказать его вину тогда, а теперь получилось… В прошлом году убил Мишель Макнамара…       — И он мёртв?       — Его загрызли волки, — задумчиво произнёс Фил.       Келли открыл рот, собираясь что-то сказать, и молча закрыл его. Чуть погодя попросил:       — Можно твою руку?       Фил протянул ладонь как для пожатия, и Келли обхватил её своими пальцами.       — Это был не волк, — сказал он. — Это была тень.       Фил медленно кивнул.       — И всё так вот просто? Просто разговор, старое дело, один к одному…       Фил снова кивнул, не отводя взгляда. Келли приблизился к самому уху детектива и прошептал чуть слышно:       — Но ведь Бетси умерла не поэтому.       Фил покачал головой. Потом сжал руку Келли в ответ:       — Я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но, по-моему, Бетси вообще не умерла.              

*

             Сегодня Келли заканчивает двенадцатый альбом. Он не намерен забирать всё это с собой, пусть спокойно лежат в сейфе у Джозефа — свидетельства иных времён, иных миров. Он нарисовал женщину, объятую пламенем. Он нарисовал беременную Маргариту и Маргариту с ребёнком (это девочка). Он нарисовал историю про Тень, в которую составляются оборотни по Чёрной Луне — гротескное жуткое существо с тремя пастями и меняющимся количеством конечностей, передвигающееся быстрее ветра, сметающее кладбищенскую погань одним движением челюстей. Он нарисовал внутренний интерьер трейлера, похожего на пулю, и вырвал эту страницу, разорвав её на клочки. Он нарисовал Фила Декарта и Рэчел Декарт. Всех пациентов клиники и весь обслуживающий персонал. Джозефа Ван Дамма в образе ангела с электрогитарой. Вид из окна. Вид из парка. Обстановку своей комнаты. Стивена Шварца и сцену поминок. Всех, кого мог вспомнить — порой в виде совершенно крошечных и простых набросков.       Откуда идеи приходят в воображение? Не являются ли они постоянным сигналом, который мы можем перехватывать — пусть лишь частично иногда, пусть только лишь то, с чем резонирует наша собственная душа?       Является ли Борис Левелл дурным человеком, если он рисует столь жуткие истории?       Является ли дурным человеком сам Келли, если его когда-то вдохновили работы Левелла?       Точно Келли знает только одно: он продолжит рисовать.       И ещё: вовсе не обязательно оставаться для этого здесь.              

*

             — Это последний. — Келли кладёт альбом на стол Ван Дамма. Голова доктора быстро поднимается, взгляды встречаются.       — Ты тоже можешь уйти, — говорит Келли. — Это место… это просто отмель.       Джозеф Ван Дамм чуть улыбается.       — Нет. Это не просто отмель, Келли. И, хотя я действительно могу уйти… полагаю, что это так…       — Ты не уйдёшь?       Ван Дамм качает головой.       — Я смотритель маяка, Келли. Я не могу покинуть это место, пока приливы продолжаются. Кто знает, кого волны вынесут на берег в следующий раз? Но ты… Ты точно уверен? Ты знаешь, что делаешь, Келли?       — Я не уверен, но мне кажется, что я знаю. У Левелла получилось.       — Левелл никогда не обращал внимания на границы.       — Вот именно! — Келли хлопает ладонью по обложке альбома. — Границы! Джо, в конце концов, если у меня не получится, я же ведь просто… вернусь сюда?       Джозеф Ван Дамм снимает очки и протирает стёкла.       — Возможно, — говорит он задумчиво. — В любом случае, ты свободен, Келли. Я уже подписал всё, что нужно…       

*

             Выйти за пределы лечебницы — крепости — тюрьмы — материнской утробы… Цитаты из Леннона проносятся в голове. Вроде бы, «Битлз» собирались что-то записывать в память о Ринго, после двадцатилетнего перерыва. А может быть, уже даже выпустили, пока Келли был здесь. Келли останавливается на дорожке, запрокидывает голову, глядя на высокие деревья снизу вверх. Так не бывает в реальности. Здесь всё словно шиворот-навыворот, как на рисунках Левелла.       Келли оглядывается. В узких готических окнах ему мерещатся смотрящие вслед призраки — пациенты? Обслуживающий персонал?       Никто не пытался его остановить.       Никто не поинтересовался, куда он намерен направиться.       Келли снова оборачивается вперёд, к вливающейся в трассу посыпанной гравием дорожке, по которой идёт. Просто шагай, Келли.