.

Она его самое дерзкое и прекрасное преступление за всю нечестную, неправдоподобную жизнь. Руби утирает упрямые и скупые слёзы — волки не плачут, волки воют на луну, разрывая лёгкие в этом крике одиночества и отчаяния. Руби дрожащими пальцами утирает кровь — волки не боятся порезов и ушибов, волки боятся разбитого сердца и жестоких слов, которые пронзают насквозь. Питер её самая большая и желанная ошибка в такой неправильно-несчастной жизни. Питер стискивает зубы и сжимает руки в кулаки — матёрые волки не поддаются чувствам, не бьют посуду и не устраивают скандалы. Матёрые волки бросают безразличное «уходи», чтобы ни одна живая душа не слышала их воплей боли и злости. Питер прищуривается и изображает на лице равнодушно-жестокую ухмылку — костяшки всё ещё саднит от удара по молодому и прекрасному лицу. Эта любовь на грани ненависти, ненависть на грани любви — их самое прекрасное и удивительное преступление за всю жизнь. — Если ты думаешь, что так просто от меня уйдёшь, то жестоко ошибаешься, малышка. Ядовито-тихо, пронизывающе-жестоко с садистским удовольствием в каждом шипящем звуке — Питер Хейл не из тех, кого можно бросить. Руби задыхается в твёрдой хватке мужчины и смотрит в дьявольски-завораживающие омуты глаз с отчаянным вызовом тому, что ещё живо в груди оборотня. Руби боится, Руби ненавидит, и Руби так тщетно пытается понять, как полюбила этого ужасного человека. Руби шепчет: — Убей меня. Руби почти улыбается: — Закончи начатое. Руби цедит сквозь зубы: — Ты никогда не сможешь меня убить. У Руби синяки по всему телу, которые заживут к утру, разорванная блузка и глубокий порез на бедре — из него сочится струя крови, которая сводит Хейла с ума. У Питера разбитая посуда, осколки стекла на полу и едкое осознание — он сжимает девушку за горло не потому, что хочет избавиться, а потому, что не хочет отпускать. Их порочно-неправильная и жестоко-несправедливая связь — единственное, что у них есть, самое прекрасное преступление против истинной и приторно-сладкой любви, как у Белоснежки и Принца. Скандалы вспыхивают, как пожар, уничтожают новую посуду, зеркало в спальне и только распаляют любовь с привкусом ненависти и свойственной волкам жестокости. Руби знает, что здесь нечем гордиться, когда рука собирает со стола остатки пасты и отправляет в рот — возможно, среди разбухших кусочков теста попадётся мелкий кусочек разбитой тарелки, но она уже привыкла. Руби знает, что никогда не расскажет об этом подруге с чистым сердцем, наполненным добротой и любовью — Снежка скажет «беги, спасайся», но Руби не хочет спасения. Руби хочет каждый второй четверг сметать осколки в совок и наблюдать, как Питер, сидя на диване, зашивает рану на торсе — Лукас всегда даёт сдачи. — Дай, помогу. — Руби тянется к нему пальцами, измазанными в пасте, и перехватывает иглу. — Это просто тихий ужас… Это буднично-привычно — Хейл злится, когда Лукас заигрывает с посетителями кафе и пренебрегает его словами. Питер оставляет на её прекрасном теле уродливые и болезненные следы, от которых ему самому становится тошно и самую малость приятно. Он уверен, что теперь никто не посмеет жадно смотреть на его волчицу, а Руби со смаком слизывает с пальцев смесь соуса и крови и глухо говорит: — Я в порядке. Питер касается раны на её бедре, но девушка не подаёт и виду — ей больно, но боль — обычный компонент их состоявшихся кроваво-красных отношений. Ко всему привыкаешь, и скандалы происходят всё реже, и Хейл на полпути к тому, чтобы перестать отрицать одну простую истину. У них зависимость друг от друга, от битой посуды и любви посреди осколков ненужного никому зеркала. У него зависимость от накладных прядей и волшебно-притягательных глаз, от сильного и упрямого характера — волки не дают слабину. У неё зависимость от его бешеной ревности и их общего прошлого — волки должны держаться вместе. Их любовь — самое дерзкое и прекрасное преступление.