Часть 1

Сколько бы он ни звал ее, Судзуко не открывала глаза. Создавалось ошибочное, но от того не менее пугающее ощущение: казалось, будто темноволосая молодая девушка и не дышит вовсе. Настолько мелким, неуверенным было ее дыхание. Словно грудная клетка могла замереть в любую секунду, подобно пойманной в ловушку птице, которая со временем оставляет всякие попытки освободиться из пут, смиренно складывая крылья и склоняя голову к земле, замирает… Замирает навсегда. Тацуо думалось, что сестра умирала прямо на его глазах. Мужчина выхватывал покрасневшим от недосыпа взглядом неестественную бледность на девичьих щеках, на которых прежде играл здоровый румянец. Сейчас же ланиты отливали землистым, неживым оттенком, выделяя и без того темные синяки под прикрытыми веками. Как у умирающего человека. Ужасающие аналогии, мысли и наихудшие сценарии били в голову, с силой вырывая почву из-под ног и заставляя хвататься за пошарпанные больничные стены, чтобы не свалиться от усталости и отчаяния. Простая кислородная маска на первых порах сменилась на полноценный вырез в горле, отчего неподвижный, вечно молчаливый силуэт Судзуко казался уже не принадлежащим этому миру. За прозрачной, нераспутываемой паутиной бесчисленных проводов и трубок скрывался какой-то другой, неведомый ему человек на пороге смерти. Но этот человек был драгоценной сестрой Тацуо, по иронии рулетки-судьбы иль злого рока оказавшейся не в том месте и не в то время. Стабильно-тяжелое состояние тридцатилетней пациентки было скорее тяжелым, нежели стабильным. А угроза кризисов висела над Судзуко, застрявшей где-то на границе между жизнью и смертью, так же отчетливо, как и в первую ночь после отравления зарином. Нет, не так. Как после того, как подонки из Аум Синрикё отравили его сестру в злосчастном вагоне токийского метро 20 марта 1995 года. Это не ее вина… Поначалу к ней не разрешали даже дотронуться. Не позволялось даже прикоснуться к родному лицу, огладить тонкие женские ручки, сжать сочувствующе ладонь, не ожидая ответного рукопожатия. — Нельзя, — останавливали его разные, но неизменно категоричные голоса. — Пока не будут выведены токсины из организма пациентки, этого делать нельзя. Пожалуйста, будьте терпеливы! — уверенно и энергично говорили медсестры, шустро меняющие капельницы. Говорили так, словно эти же слова уже были сказаны не одному десятку людей за день. Тогда это не казалось удивительным, учитывая наплыв пострадавших в больнице… Тогда вообще уже ничего не казалось удивительным. Всепоглощающая ненависть к террористам и ежедневное волнение за сестру — привычный коктейль эмоций, тщательно, скрупулезно скрываемый за маской вежливости и выдержки. Скрывать свою боль — тяжело, но видеть боль близкого человека и не быть в состоянии ничего сделать — намного тяжелее. Количество пациентов, жалующихся на утрату четкости зрения, внезапный насморк и невозможность дышать наводнили токийские больницы подобно летним цунами. На одной только линии Хибия от зариновой атаки погибло восемь человек. Восемь человек, которые были дороги кому-то, имели свои мечты и цели, жизни которых были сознательно отобраны недрогнувшей рукой исполнителя Ясуо Хаяси. Более двух с половиной тысяч человек, следующие этим маршрутом, получили увечья различной степени тяжести, впоследствии потеряв свою работу, прежнюю цепкость памяти, дыхание без навязчивого хрипа и нормальное зрение. И это лишь на одной из нескольких веток метро, атакованных религиозной сектой в тот день. Пока они вершили свое "правосудие", люди теряли свои жизни… В тот роковой день. В то 20-е марта, когда его сестра потеряла право жить по-прежнему, свои воспоминания, возможность свободно перемещаться и улыбаться так же широко, как и раньше. Все счастье неумолимо осталось в прошлом, в том моменте, когда они прощались на выходе из метро. Тогда, когда он потерял ее темноволосую макушку в толпе людей, торопящихся на работу в самый обычный день. Пора прекращать возвращаться мыслями в то радостное, светлое утро «до». Нужно привыкать жить и бороться в «после», ведь как раньше уже ничего никогда не будет. Ни для Судзуко, ни для ее брата и семьи, ни для Японии. Тень смерти гнетуще устроилась около больничной койки, хмуро поглядывая на слезящиеся глаза брата, ослабшее лицо его сестры, и разочарованно вздохнула. К ее смертельной досаде, Судзуко и не собиралась сдаваться, упорно дышала через отверстие в гортани и двигала во сне глазными яблоками. Более того, сегодня девушка, назло судьбе, все-таки приоткрыла тяжелые веки, мажущим, неосмысленным взглядом пробежавшись по окружению, капельницам, брату, которого не узнала… Нет, не так. Девушка не понимала, не могла осознать, что есть понятие брата, семьи, больницы, мира вокруг и даже ее самой. Последствия отравления сказались на некоторых функциях головного мозга, включая непосредственную утрату четкости зрения и крепость памяти. Факт того, что Судзуко не узнает собственную семью, брата, навещающего больную каждый день, ранил. Яростно сжимались его кулаки со сбитыми от ударов костяшками, испачканными в штукатурке стен, да скрежетали зубы в бессильной ярости на мир, на Аум Синрикё, на чертов зарин и, наконец, на самого себя… Не предложи тогда Тацуо подбросить сестру до нужной ветки метро, чтобы срезать путь, все могло бы сложиться иначе. Они бы так же, как и накануне вечером, собрались всей семьей за сытным ужином, обсуждая такие обычные, бытовые планы на следующий день. Судзуко как всегда поинтересовалась бы у брата, как поживают ее любимые племянники и его жена, а после, аккуратно накрыв плечи старой матери накидкой, начала бы убирать со стола. Отец наверняка бы одобрительно качнул головой, смахивая скупую слезу так, чтобы никто не заметил, из-под ладони наблюдая за привычными движениями дочери. Но как всегда, уже не будет никогда. Как бы он ни желал вернуться в прошлое, предупредить свою единственную, от того дорогую сердцу, сестру. Ведь знал, что на хрупкие плечи девушки с его переездом легла вся ответственность за родителей, отнюдь не пышущих здоровьем. Знал, но продолжал принимать внимание и заботу из ее натруженных рук, продолжал верить проникновенной улыбке на сестринских губах. Знал, что девушка не стала поступать в высшую школу, прямиком устроившись на работу после окончания средней ради финансовой поддержки семьи. Хотела как можно скорее перестать сидеть на иждивении родителей и начать зарабатывать самой… Она не хотела быть обузой для своей семьи настолько, что работала даже в те дни, которые могла взять в качестве больничных, неуклонно зарабатывая высокую трудовую репутацию и уважение. Судзуко делала все, чтобы ее семья не бедствовала, отказавшись в свои тридцать лет от личной жизни и отдыха. Ради родителей, ради брата, ради племянников. Всю жизнь она посвятила другим, нуждающимися в ее поддержке, но не самой себе. И теперь настал черед Тацуо позаботиться о сестре во времена, когда она в этом нуждалась больше всего. За прошедшие невероятно долгие полгода после судьбоносного события в токийском метро жизнь Тацуо изменилась до неузнаваемости. Выкармливать свою сестру с ложечки, ухаживать за ней, разговаривать и заниматься для того, чтобы мало-помалу возвращать мыслительные функции требовало больших усилий. Но оказывается, и на этом все не закончилось. Бороться с настойчивыми подножками судьбы стало труднее вдвойне после страшного диагноза, вынесенного отцу. Рак. Приходилось разрываться на две больницы одновременно. Кто, если не он? Не больная мать, практически обездвиженная старостью, и не жена, на которую обрушились все заботы о доме и детях в его практически круглосуточное отсутствие. День за днем протекала его личная, непримиримая борьба с собой, обстоятельствами, перегрузкой на работе и неудачами в восстановлении сестры. Репортеры, ворвавшиеся однажды в больничную палату Судзуко, напугали молодую женщину до такой степени, что прогресс нескольких месяцев реабилитации пошел коту под хвост. В тот момент хотелось кричать и проклинать вынюхивающих журналистских крыс за нездоровое желание нажиться на чужой беде иль на сенсации. Только вот его сестра не была ни тем, ни другим — Судзуко была живым, чувствующим человеком, требующим круглосуточного внимания и поддержки. Снующие репортеры и понятия не имели, сколько сил и трудов было вложено в то, чтобы его сестра, прикованная к инвалидной коляске, смогла сказать хотя бы одно слово. Они и понятия не имели, что чувствовала старая мать, едва держащаяся на ногах, когда обездвиженная дочь в первый раз произнесла слово: — Ма-ма… И хотя Судзуко была в состоянии произносить только гласные звуки, отчего речь напоминала младенческий лепет «а-а, уу-у», эти попытки девушки к коммуникации были важным показателем ее восстановления. Колоссальным шагом вперед, шагом к тому, чтобы когда-нибудь вновь твердо встать на ноги, весело болтать с близкими людьми и вернуться к нормальной жизни, полной воспоминаний. При этом было неважно, сколько времени займет реабилитация и неважно, сколько усилий придется приложить Тацуо в борьбе за память своей покалеченной зарином сестры… Ведь если в глубине темных, практически неподвижных глаз Судзуко будет сиять так же отчетливо огонь жизни, а на губах будет расцветать улыбка, еще не все потеряно. Когда-нибудь, Тацуо уверен, что когда-нибудь, но они смогут увидеть Судзуко прежнюю, полную энергии, сил и энтузиазма. Однажды исчезнут и эта душная больничная палата, и бесконечные проводки, и торчащая трубка, и йогуртовая диета для его сестры, и терзающая боль в душе. Когда-нибудь Судзуко дойдет до конца коридора на своих двоих без помощи медсестры, бегло обмениваясь с ней самым банальным разговором о погоде. Так легко и беспечно, словно и не было тяжелых лет реабилитации, обездвиженных конечностей, рези в глазах, долгих операций и пустых мыслей. Тацуо обязательно услышит звонкий, родной смех сестры и радость детей, увидит дрожащие улыбки родителей и блестящие в уголках глаз слезы жены. Тогда, в этом счастливом будущем он поймет, что все было не зря и через любую бурю можно пройти, если идти, передвигая тяжелые ноги, тонущие в земле. Если упорно двигаться к намеченной цели, какой бы абсурдной она ни казалась, и не терять мотивации изменить будущее родного человека, то завтра изменится. Не изменится только его неугасающая ненависть к религиозной секте Синрикё, за акт правосудия которой Судзуко поплатилась здоровьем, полноценной жизнью и даже своими воспоминаниями… Тацуо прикладывал все силы, чтобы позволить своей сестре увидеть это будущее, поддерживая и укрепляя старания врачей, медсестер, сочувствующей жены, искренних детей и слабых здоровьем родителей. Он верил, что даже маленькое достижение играет большую роль, и верил, что сестра к нему вернется. Судзуко вернется. Ведь такие сильные люди, как она — всегда возвращаются…