Часть 11: "Наша неизвестость"

      Утро после уничтожения логова Ковена застало Агентство в состоянии напряжённой, деловитой тишины. Эйено, вопреки внутреннему протесту, позволила проводить себя в медицинский кабинет. Вёл её не Куникида, не Ацуши, не даже Дазай, а сам Фукудзава — его молчаливое, неоспоримое присутствие снимало все возможные возражения. Она чувствовала себя странно: древнее существо, пережившее столетия, покорно идущее за человеком, потому что спорить сейчас было бы глупо, а силы следовало беречь.       Доктор Акико Йосано встретила их, уже зная суть дела из краткого ночного доклада. На её лице не было ни обычной игривой ухмылки, ни профессионального сочувствия — лишь холодная, сфокусированная серьёзность. Её кабинет пах антисептиком, горькими травами и подспудной, скрытой силой её дара. — Садитесь, — кивнула Йосано на кушетку, даже не взглянув на Фукудзаву. Тот молча вышел, и щелчок замка прозвучал в тишине слишком громко.       Эйено опустилась на холодный винил, положив руки на колени. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а затем она заставила себя разжать их — жест, который Йосано, разумеется, заметила и мысленно пометила. Эйено чувствовала себя не пациенткой, а экспонатом: треснувшим артефактом, принесённым на экспертизу. И это чувство было ей до отвращения знакомо. Когда-то давно, в другой жизни, её уже исследовали — с куда менее безобидными намерениями.       Йосано начала молча. Манжета тонометра зашипела на плече, сжимаясь с безжалостной точностью. Холодное стекло термометра под мышкой. Доктор записывала что-то в карту, её лицо было каменным. Потом она взяла офтальмоскоп. Яркий луч ударил в глаза, заставив Эйено моргнуть — слишком резко, слишком по-человечески для той, кем она была. — Не отводите взгляд, — сказала Йосано ровно, без упрёка. Она смотрела слишком долго, прищурившись. — Интересно. Сетчатка в норме. А вот радужка... Пигмент распределён нетипично. Слоями, как у мрамора. Не так, как у людей. — Небольшая пауза. — И цвет при определённом освещении меняет оттенок. Сейчас — голубой с серебристым отливом. А в рапорте значится «золотой». Любопытно. Эйено ничего не ответила, лишь веки чуть дрогнули. Йосано отложила инструмент с лёгким щелчком. — Куртку и блузку — на спинку стула. Плечо нужно посмотреть.       Эйено, стиснув челюсти, расстегнула пуговицы — медленно, словно каждое движение требовало осознанного усилия. Воздух кабинета коснулся кожи мурашками, но кожа при этом осталась холодной — Йосано отметила и это. Она подошла, её тень упала на Эйено, и пальцы в тонких латексных перчатках коснулись того самого места. Не раны, а того, что осталось: участок размером с ладонь, идеально гладкий и мертвенно-белый, будто его вырезали из фарфора и вживили обратно. По краям расходились тончайшие, едва видимые белые прожилки, похожие на узоры морозного стекла.       Йосано провела подушечкой пальца по границе — медленно, методично. — Чувствуете разницу в температуре, текстуре? — Да. — Боль? Онемение? — Нет, — Эйено запнулась, подбирая слово. — Просто... отсутствие ощущений. Как будто это не моя часть. Как будто её заняло что-то другое.       Йосано кивнула, подошла к стерилизатору и достала скальпель. Блеск стали в тусклом свете был безжалостным. — Контрольный надрез. Для гистологии. С обезболиванием? — Не тратьте препараты, — ответила Эйено, глядя куда-то мимо неё, в стену. В голосе проскользнула тень усталой иронии. — Не успеете взять образец.       Бровь Йосано дрогнула на миллиметр — единственный признак реакции. Лезвие коснулось края белого пятна, надавило. Кожа рассеклась без сопротивления. Не было крови. Не было лимфы. Только на мгновение из разреза брызнул тусклый, холодный свет — будто из глубины фонаря, будто под кожей тлело не пламя, а его застывшая тень. И разрез начал стягиваться. Не срастаться — именно стягиваться, как будто невидимая рука стягивала края невидимой нитью. Через пять секунд на месте надреза осталась лишь новая, ещё более белая полоска.       Йосано замерла со скальпелем в руке. Потом медленно, слишком медленно, отнесла его к лотку для использованных инструментов. Перчатки сняла с тихим, резиновым шорохом и выбросила в урну. Подошла к раковине, открыла кран. Вода зашумела, заполняя тишину. — Давление шестьдесят на сорок, — сказала она, повернувшись спиной к Эйено, намыливая руки. Голос был ровным, но в нём появился оттенок, которого не было раньше, — глубокий, почти исследовательский интерес. — Температура — тридцать четыре и одна. Пульс — тридцать восемь. Ровный, как метроном. Реакция на раздражители — замедленная вдвое. Регенерация тканей — на уровне, недостижимом для млекопитающих. И иммунный ответ… его просто нет. Нулевой. Никакой воспалительной реакции на разрез. Никаких антител. Как будто организм вообще не считает внешнее вмешательство угрозой.       Она вытерла руки, повернулась. Её лицо было непроницаемым, но в глазах горел не страх, а чистый, почти жадный аналитический огонь. Взгляд патологоанатома, увидевшего новый, невероятный штамм. — Я не могу вас лечить, — констатировала Йосано, садясь за стол и беря карту. — «Не отдавай, любимый, жизнь свою»… оно работает на жизнь. Толкает её вперёд. А ваша жизнедеятельность — она из другой оперы. Моя сила просто… не цепляется. Как магнит за стекло. — Она что-то быстро написала, буквы выходили острыми и размашистыми. — Значит, стандартный протокол: покой, усиленное питание, наблюдение. Калории вам всё равно нужны, чтобы поддерживать вот это… — она сделала лёгкий жест рукой в сторону Эйено, — …всё это. Мимикрию под живой организм. Ваше тело тратит энергию на то, чтобы выглядеть человеческим. Неплохо бы его в этом поддерживать.       Она поставила карту в сторону и наконец посмотрела на Эйено прямо. Не как на загадку, а как на пациента. С лёгкой, профессиональной усталостью в уголках глаз. — Если этот ваш «Корень» решил сунуться в такие дебри, чтобы до вас добраться… ему либо нечего терять, — она сделала паузу, и в её голосе появилась плохо скрываемая, холодная ярость врача, чью территорию посмели нарушить, — …либо он полный идиот. В обоих случаях — опасен.       Она откинулась в кресле, проводя рукой по волосам — жест неожиданно человеческий, уставший. — Вы знаете, что самое раздражающее в моей работе? — спросила она, и вопрос, казалось, был обращён к самой себе. — Не кровь, не крики, не дураки, которые лезут на рожон. А неизвестность. Когда не понимаешь, с чем имеешь дело. Когда не знаешь, как помочь. — Её взгляд снова стал острым, цепким. — Вы — ходячая неизвестность. Но вы — наша неизвестность. И передайте Дазаю, — её тон стал ледяным, — что в следующий раз, когда он приведёт ко мне полуразобранный экземпляр внеземной фауны без крайней необходимости, его следующее лечение будет особенно интенсивным. И строго по учебнику. От корки до корки. Переломы, знаете ли, заживают и без способностей — просто дольше и больнее.       Эйено уже застегнула блузку и встала. У двери она на секунду задержалась — рука на ручке, спина прямая, голова чуть опущена, будто она взвешивала что-то. Затем коротко, почти незаметно кивнула. Не благодарность. Знак. Признание того, что здесь её увидели насквозь, поставили диагноз и приняли — не как человека, но как факт. Как реальность, с которой надо работать.       Йосано ответила тем же — скупым, деловым кивком, уже достав следующую карту. Приём был окончен.

***

      Дверь кабинета Йосано захлопнулась, отсекая стерильный запах антисептика. В коридоре Агентства пахло пылью, старым кофе и напряжением, которое не выветрилось после прошлой ночи. Эйено застыла на секунду, давая глазам привыкнуть к тусклому свету. Плечо под блузкой ныло не болью, а странной, ледяной пустотой — напоминанием о диагнозе, который был констатацией её инаковости. «Мимикрия под живой организм». Йосано даже не подозревала, насколько точна была её формулировка.       Её шаги сами привели её на кухню — не за едой, а за тишиной и четырьмя стенами, где можно было на секунду перестать быть «активом» или «загадкой». Но тишины не было.       Кухня напоминала поле боя после неудачного штурма. На столе дымилась кастрюля с чем-то безвозвратно подгоревшим — запах гари перебивал даже кофе. Ацуши в фартуке, перепачканном мукой и чем-то рыжим, лихорадочно переворачивал на сковороде чёрные, дымящиеся лепёшки. Его лицо было красно от усилия и смущения, а хвост нервно подрагивал — Эйено заметила это краем глаза и отчего-то подумала, что он напоминает ей большого, неуклюжего кота. — Не получается! — бормотал он себе под нос, отчаянно пытаясь спасти хотя бы один оладушек. — Она же сказала «усиленное питание»… это должно быть питательно…       В дверном проёме, облокотившись о косяк, стоял Дазай. Он не помогал. Он наблюдал с видом знатока, пришедшего на кулинарное шоу провалов. — Интересная техника, — заметил он задумчиво, потирая подбородок. — Ты пытаешься не приготовить еду, а вызвать духа умершего повара через подношение из гари? Может, стоит добавить ещё соли? Духи любят солёное.       Ацуши взвизгнул от неожиданности и уронил лопатку. Увидев Эйено, он замер, и на его лице смешались паника, вина и желание провалиться сквозь землю. — Э-Эйено-сан! Я… я пытался сделать окономияки! Питательное! С капустой! Но… — Но капуста, видимо, взбунтовалась, — закончил за него Дазай, подходя ближе и заглядывая в кастрюлю. — И объявила тотальную войну. Героическая гибель. Почтим минутой молчания.       Эйено молча смотрела на этот хаос. Усталость давила на виски, мышцы ещё помнили напряжение боя, а этот абсурд казался последней каплей. Она хотела развернуться и уйти. Просто уйти, оставив их доедать свои ошибки и насмешки. Но что-то в сгорбленной спине Ацуши, в его искреннем, провальном старании, в том, как он сжимал край фартука побелевшими пальцами, — остановило её. Он старался. Для неё. И у него не получалось, но он всё равно не сдавался. Это было глупо. Бессмысленно. И почему-то… трогательно.       Она вздохнула. Звук вышел тихим, но настолько полным тысячелетней усталости, что даже Дазай на секунду замолчал. — Отойди, — сказала она Ацуши не резко, а просто констатируя факт. Голос был ровным, но в нём не было холода — только изнеможение.       Он отпрыгнул от плиты, как ошпаренный. Эйено подошла, сняла сгоревшую сковороду и поставила её в раковину с шипением — вода попала на раскалённый металл и взвилась облачком пара. Взяла чистую. Её движения были экономичными, лишёнными суеты, словно она тысячу раз стояла у плиты и тысячу раз не имела права на ошибку. Она не искала ингредиенты — она, казалось, уже знала, где что лежит, потому что запомнила расположение шкафов ещё в первый день. Мука, яйцо, вода, щепотка соли. Никакой капусты, никакого героизма. Простой жидкий блинчик. Еда выжившего, а не повара.       Ацуши и Дазай смотрели, заворожённые. В её руках не было кулинарного мастерства — была безжалостная, даже пугающая эффективность. Она налила тесто на раскалённую поверхность, и через минуту перевернула его одним точным движением запястья, не пользуясь лопаткой — просто подбросила на сковороде и поймала. Идеальный, золотистый круг. — Это… не очень питательно, — робко заметил Ацуши, глядя на блин так, будто тот был произведением искусства. — Это усваивается, — парировала Эйено, сбрасывая блин на тарелку. — Твоё — нет, — она не сказала это со злостью. Просто как врач, констатирующий факт: яд не еда. Бесполезные усилия не помощь.       Она протянула тарелку Ацуши. — Ешь. Тратить энергию зря — глупо. Особенно ту, что предназначена мне.       Ацуши, покраснев ещё сильнее, взял тарелку и начал есть, избегая её взгляда. Блин был простым, почти пресным, но после его гари он казался пиром богов. Он жевал, и на его лице медленно проступало выражение, близкое к счастью.       Дазай присвистнул. — Браво! Мастер-класс по выживанию: как накормить тигра, не став его обедом. А для себя ничего? Или вам, ваше высочество, положен только нектар амброзии? — Он выделил «ваше высочество» с особенной, почти нежной иронией — старая шутка, родившаяся в бою, теперь звучала почти как личное обращение.       Эйено повернула к нему голову. Её глаза были тусклыми от усталости, но в них загорелась знакомая, острая искорка. — Мне положен покой, — сказала она ровно. — Который ты нарушаешь своим существованием. Йосано передала: если ты приведёшь меня к ней в таком состоянии ещё раз без крайней необходимости, твоё следующее лечение будет по учебнику. От корки до корки. — Она сделала микроскопическую паузу, и на губах мелькнула тень усмешки. — Я бы на твоём месте начала его перечитывать. Глава про переломы. Там много интересного.       Уголок рта Дазая дёрнулся. Не улыбка, а что-то вроде непроизвольного, уважительного спазма. — О, как мило! Заботится о моём образовании. Неужели я наконец-то нашёл женщину, которая ценит во мне не только внешность? — Во внешности я не нашла ничего ценного, — бросила Эйено, уже отворачиваясь.       Ацуши поперхнулся блином, но смолчал.       В дверь просунулась голова Куникиды. Его взгляд, как сканер, за секунду оценил ситуацию: дым, грязную посуду, Ацуши с тарелкой, Дазая, Эйено у плиты. Его лицо исказила гримаса глубочайшего презрения к беспорядку. — Это что за непотребство на кухне? Дазай, это твоих рук дело? — Чистая клевета! — Дазай прижал руку к груди с видом оскорблённой невинности. — Я лишь беспристрастный свидетель кулинарного апокалипсиса и последующей реабилитации под руководством нашего нового повара-эксперта! Ацуши-кун, подтверди!       Ацуши открыл рот, но под взглядом Куникиды лишь пролепетал что-то невнятное и снова уткнулся в тарелку.       Куникида перевёл взгляд на Эйено и её безупречный, одинокий блин на сковороде. Что-то в его взгляде смягчилось — не до одобрения, а до снисходительного понимания: ладно, хотя бы не горит. Порядок, пусть и минимальный, был восстановлен. — Приберите здесь. И, — он бросил взгляд на Эйено, и в его тоне проскользнула несвойственная ему мягкость, — вам следует отдыхать, а не наводить порядок в чужом бардаке. Это не входит в ваши должностные обязанности. Для этого есть стажёры.       Он исчез так же резко, как и появился. Тишина, наступившая после его ухода, была уже другой — не неловкой, а почти мирной.       Эйено выключила плиту. Поставила сковороду в раковину. Не глядя ни на кого, она прошла к выходу — и на мгновение задержалась в дверном проёме, бросив короткий взгляд через плечо. Не на Дазая. На Ацуши, который доедал последний кусок блина и выглядел так, будто ему только что вручили награду. — Спасибо за блин, Эйено-сан! — выпалил ей вслед Ацуши, заметив её взгляд.       Она помедлила долю секунды. — Не за что, — откликнулась она уже из коридора, даже не оборачиваясь. Голос был по-прежнему ровным, но в нём, если очень прислушаться, можно было уловить ноту, которой там никогда раньше не было: не теплоту, но отсутствие холода. — Мойте посуду. Оба.       Дазай остался один посреди задымлённой кухни, глядя на её удаляющуюся спину — прямую, как всегда, но плечи чуть опущены, шаг чуть медленнее обычного. Потом его взгляд упал на довольного, жующего Ацуши и гору грязной посуды. Он громко, театрально вздохнул. — Ну что ж. Похоже, мне досталась роль посудомойки в этом эпическом повествовании. — Он лениво подошёл к раковине, закатал рукава, обнажая бинты. — Надеюсь, у духов еды нет претензий к качеству мойки. Ацуши-кун, не стой столбом — тарелки сами себя не вымоют. — А? Да, Дазай-сан! Сейчас!       И кухня наполнилась звуком льющейся воды и звяканьем посуды. Завтрак, если его можно было так назвать, закончился. Никаких тёплых чувств, никакого сближения. Просто несколько очень разных людей, на минуту столкнувшихся в точке общего бардака, и одно древнее существо, предпочётшее сделать простой блин, чем терпеть ещё один акт добровольного бессмысленного героизма. И в этом был свой, кривой и понятный только им, смысл. Маленький островок порядка в море хаоса, за который никто не сказал спасибо вслух — но все запомнили.