Драббл 2: Её история в бумагах

      Неделя тянулась медленно и густо. После той ночи в архиве что-то между Эйено и Куникидой изменилось. Не стало теплее, но появилась тихая, молчаливая понятливость. Они оба знали, что такое биться с беспорядком, только её беспорядок был из плоти и древнего ужаса, а его — из кривых букв и неверных отчётов.       Поэтому, когда на её стол лёг бледно-жёлтый бланк, она даже не удивилась. Это была просто новая задача, принявшая вид бумажки.       Куникида положил листок ровным краем к краю стола, поправил очки и отчеканил, глядя в пространство: — Анкета для полиса. И справка для налоговой. К оригиналам — копии. Паспорт, ИНН, СНИЛС. До конца недели.       Он уже развернулся, чтобы уйти, когда её голос его остановил: — Нет.       Он замер и медленно повернул голову. В его взгляде не было гнева — лишь холодный, деловой интерес, как к неполадке в механизме. — «Нет» не является вариантом ответа. Это нарушение регламента. — Нет оригиналов, — уточнила Эйено, глядя на бланк. — Нет копий.       Брови Куникиды чуть приподнялись. Он вернулся к столу. — Разъясните. — У меня их нет. Ни паспорта, ни страхового номера, ничего из этого списка.       Тишина повисла в воздухе. Куникида открыл её кадровую папку — ту самую, где лежал один-единственный листок с короткой запиской Фукудзавы. Он посмотрел на него, потом на неё. Его лицо осталось непроницаемым, но в уголках глаз мелькнула тень — не улыбка, а вызов. Перед ним была не тайна. Перед ним была проблема в документации. А это он умел решать.       Он снял очки, достал платок и начал протирать линзы. Знакомый жест. — Без документов, — произнёс он, глядя на запотевшее стекло, — нельзя начислить зарплату. Нельзя оформить больничный. Ваша запись в базе данных… ненадёжна. Это слабое место в системе. — Я и есть ненадёжная запись, — тихо сказала Эйено.       Куникида резко надел очки. В его глазах зажёгся тот самый, знакомый блеск. — Ситуация требует создания документов задним числом, — заявил он. Это был не вопрос, а констатация факта. — Мы составим историю. Пойдёмте.       Он повёл её не в кабинет, а обратно в подсобку архива — их общее место тихой работы. Теперь им предстояло не исправлять прошлое, а придумать его.       Куникида расчистил угол стола, отодвинув стопки исправленных отчётов. Эйено мельком увидела знакомые папки за 1998 год. Он достал чистые листы, образцы бланков и несколько ручек. - Основа, — начал он, и его голос стал чётким, как на инструктаже. — Год рождения — двадцать один. Место рождения — деревня Химуро, префектура Гифу. Сгорела пятнадцать лет назад, архивы не сохранились. Подходит.       Он делал пометки. Эйено сидела напротив и смотрела, как он сочиняет ей жизнь. В этой комнате, где он выправлял кривые буквы в погодных сводках, он теперь выписывал целую человеческую судьбу из ничего. Была в этом какая-то странная, извращённая логика. — Родители погибли. Воспитывалась у дальних родственников за границей. Образование — домашнее. Справку сделаем сами, — он говорил быстро, его ручка выводила ровные строки вымышленной биографии. — Это не подделка. Это восстановление недостающих сведений.       Эйено молчала. Она слышала в его словах отголоски их ночного разговора. *Порядок должен быть полным*. И если для порядка нужно создать человека — он создаст. Идеально.       Работа заняла несколько часов. Куникида заполнял бланки разными почерками — округлым для справки из сгоревшей администрации, угловатым для директора несуществующей школы. Он подбирал печати, сверял даты. Он подошёл к делу с тем же вниманием, с каким вычищал опечатки. Это был его способ починить очередную дыру в реальности Агентства.       В какой-то момент, заполняя графу «состав семьи», он поднял на неё взгляд. — Сиротство упрощает бумажную волокиту. Уменьшает число точек для проверки, — констатировал он, как будто говорил о технических характеристиках. Эйено кивнула. Ей не нужно было объяснять простоту одиночества.       Когда он закончил, на столе лежала стопка бумаг. Свидетельство о рождении (копия). Справка об образовании. Выписка из реестра несуществующего теперь посёлка. Всё — аккуратно подделанное, безупречное в своей лживости.       Куникида сложил документы в новую папку, разгладил уголки и протянул ей. — Ваша легенда, Шадо, — сказал он тем же ровным тоном, каким говорил о служебных заданиях. — Изучите. Запомните даты. И… — он сделал маленькую паузу, и его взгляд стал на мгновение взглядом не клерка, а сообщника, — …постарайтесь не терять. Восстанавливать будет хлопотно.       Она взяла папку. Бумага была прохладной. — Вы придумали мне прошлое, — сказала она. Это не была благодарность. Это было констатацией странного факта. — Я устранил пробел в документации, который угрожал учёту, — поправил он, уже оттирая пятно от ручки с манжеты. — Теперь вы в системе. Всё остальное… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от таких вещей, как память или правда, — …не касается бухгалтерии и кадров.       Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Эйено осталась сидеть в тишине архива, которая теперь пахла не только пылью, но и свежей подделкой. Она открыла папку. На «студенческом» билете, который Куникида, видимо, сделал из старых запасов, на неё смотрело чужое, бледное, ничем не примечательное лицо. Идеальная маска. Никто.       Она закрыла папку. В груди не было ни злости, ни печали. Была лишь привычная пустота, но теперь на неё были бумаги. Куникида не пытался её понять. Он вписал её в свои таблицы, как ещё один беспорядочный элемент. И в этом бесчувственном, деловом жесте было больше настоящего признания, чем в любых расспросах. Он взял её небытие и дал ему номер в системе. В его мире это и было принятием.