I

      — Иногда я так завидую птицам, Ацуши…       Я непроизвольно вздрогнул. Слова, произнесённые сонным полушёпотом, всколыхнули застоявшуюся вечернюю тишину. Голосовые вибрации плавными волнами разошлись по пустующему офису, пробуждая его от сладостной сумеречной дрёмы.       — Дазай-сан? — неловко развернувшись в кресле, я окинул вопросительным взглядом нарушителя своего спокойствия. Опустив взлохмаченную голову на руки, закованные в переплёты бинтов, он смотрел на меня и смутно улыбался. Затуманенный свет настольной лампы в гордом одиночестве освещал опустевшее агентство, отражаясь в его бархатных глазах тусклым огоньком. — Я почти дописал наши … то есть, конечно, ваши … отчёты и пришёл к выводу, что …       — … они могут улететь, куда им только вздумается.       — Что-что? — невольно теряя нить разговора, я беспомощно уставился на Дазая в слабой надежде на то, что из его уст всё же вырвется хотя бы одна наполненная смыслом реплика. Несомненно, в его многоумной голове все причинно-следственные связи между спонтанно брошенными фразами были предельно ясны, но в моём сознании не находилось ни одного вразумительного объяснения тому, как отчёты вдруг смогли научится летать и осознанно выбирать для себя пункты назначения.       — Птицы, Ацуши … Смотри, как летают.       В каждом кротком слове, произнесённом Дазаем, таились призрачные отзвуки отчаяния, тщательно скрываемые за искусно подслащённым голосом. Я не мог избавиться от навязчивого ощущения, что, называя моё имя, он обращался вовсе не ко мне, но к безмолвной пустоте за моей спиной. Пытаясь выйти из лёгкого оцепенения, я сделал глубокий вдох и неуверенно встал с кресла. Спина и шея предательски затекли от долгой сидячей работы, неизмеримая межрёберная пустота в груди наполнялась колким беспокойством. Я не спеша подошёл к окну и, открыв его нараспашку, высунул голову на улицу.       Отрезвляющая прохлада с неожиданной мощью ударила в виски, вызвав в ушах напряжённый гулкий звон. С жадным наслаждением глотая сладость свежего воздуха, я мельком оглянул открывшийся мне пейзаж. Малиновый бок спешащего в ночь солнца почти скрылся за горизонтом, оставив синеватым сумеркам прощальное письмо – тёмное-розовый отблеск заката. Он игриво прятался за серыми силуэтами домов, пытаясь стать неуловимым и скрыться от неминуемой ночи, но холодная темнота уже нависла над ним неизбежным роком.       Где-то вдалеке сновали охваченные заботами люди, остекленевшие от бессонницы глаза светофоров рефлекторно вспыхивали разноцветными огнями. Под нашими окнами было тихо и темно, лишь усталые машины изредка проезжали по узкой дороге, и свет их фар с любопытством заглядывал в офис агентства. Запах выхлопных газов причудливо перемежался со сладким ароматом готовящегося где-то домашнего ужина, из дома напротив доносился то ли плач, то ли музыка, вот только…       — Птиц нет.       В ответ я не услышал ничего, кроме едва уловимого, беззаботного смешка. Что-то в нём было неправильным, словно едва различимая фальшь одного инструмента вдруг прокралась в стройную игру целого оркестра.       — Их нет, потому что они улетели! Говорю же, куда им вздумается – туда они и летят, а что им делать здесь в такую поздноту? — немного помолчав, он со вздохом добавил:       — Тут так скучно.       Закрыв окно, я вновь подошёл к столу. На нём были хаотично разбросаны листы исписанной бумаги, и мои трижды клятые отчёты занимали во всеобщем хаосе центральное место. Действительно, спать и видеть красочные сны о загробной жизни было несоизмеримо скучнее, чем кривить больную спину над ворохом нескончаемых отчётов, которые я вовсе и не должен был писать…       — А где же тогда весело? – тихо вздохнув, сказал я, пытаясь скрыть медленно нарастающее недоумение в голосе.       Но он ничего не ответил. Лишь вновь усмехнулся, как делал это всегда, когда не хотел продолжать беседу, но не мог придумать более безапелляционной причины для её прекращения. Не хочет разговаривать – пусть молчит. Я неторопливо собрал в аккуратную стопку листопад отчётов, готовясь к заслуженному возвращению домой и сладкому сну…       — В небе.       У меня не было сил переспрашивать или пытаться понять хоть что-то. Я послушно посмотрел на небо ещё раз. Сумерки окрасили город в тёмно-синий, с севера шли серо-чёрные грозовые тучи. Собирался дождь. И что ему сдалось это небо с его глупыми птицами, существующими, по всей видимости, только в больном суицидально-параноидальном воображении Дазая. Серое, серое небо…       Пожалуйста, не гляди на него таким задумчивым, пристальным взглядом, Дазай-сан. Слишком уж оно бесчувственно сегодняшним вечером. Не такое небо должно отражаться в твоих глазах, не такое небо должно наполнять твой разум, не такое небо должно мучить твою уставшую, истерзанную грозами душу…       — Не хмурься, Ацуши-кун. Сегодняшний вечер удивляет своей серостью, но ведь он не останется таким навсегда, верно? Как и в жизни, где грусть сменяется радостью, на смену этим тучам придёт солнце и благородная синева небес. Небес, в которых будут парить птицы, и тогда ты поймёшь, Ацуши… Поймёшь, как им повезло! Поймёшь, насколько они ближе к небу, чем люди. В любое время, стоит им лишь взмахнуть своими крыльями, как они оставляют все потери и печали далеко внизу. Там, в объятиях облаков, ничто не имеет для них значения, кроме нагого, ничем не запятнанного величия природы… Как ты думаешь, что заставляет птиц взлетать каждый чёртов раз?       — Инстинкты, — неуверенно пролепетал я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Я слышал, как дрожал мой голос, но ничего не мог с собой поделать: в груди, обжигая и щемя, разливалась вязкая тревога.       — Инстинкты, говоришь…       Я вновь услышал этот нестерпимый, тихий смех.       — Дурак ты, Ацуши. Разве ты не понимаешь, что птицы взлетают лишь для того, чтобы созерцать бесконечно искреннюю, справедливую и всепрощающую… красоту нашего мира.