Глава 18. На два мира

      Неделя пронеслась со стремительностью молнии, поставив «излишне эмпатичное дело», как его про себя окрестил Мозговой центр авроров, на вынужденную паузу. У Гермионы приближался период убывающей луны, во время которого просто жизненно необходимо варить базы для всевозможных микстур для поддержания памяти и восстановления воспоминаний. Потому она сутки напролёт пропадала в лаборатории, забывая поесть, поспать и даже сделать глоток кофе. В воздухе стоял аромат сухих трав, пунша из редких эссенций и горячего воска, когда Гермиона аккуратно подмешивала ингредиенты, словно дирижируя невидимым оркестром магии.       Малфоя и Гарри Тонкс радостно изгнала на полевую практику, и они курсировали между Шотландскими нагорьями, стремясь провести переговоры с колониями фэйри, укротить и вернуть в родную стихию разбушевавшихся кэльпи и даже излечить от истерического припадка парочку впавших в кризис баньши. Снежные заносы скользили под ногами, ветер рвал капюшоны, но оба действовали слаженно, почти без слов, как отточенная команда, за годы службы знающая каждый жест друг друга.       Рон, видя столь необходимый всем перерыв в расследовании, по уши закопался в работу над артефактами и забыл о том, что он, вообще-то, тоже часть команды, часть корабля. Ему куда больше нравилось настраивать волшебные компасы, что чётко указывали лей-линии, чем все эти тёмные проклятья, трагические истории и, да, порой летящие в тебя Непростительные заклинания. В его маленькой мастерской царил запах магического масла, бумаги и старого дерева — уютное пространство, где магия и механика сливались воедино.       Меж тем, у них оставалось ещё два неисследованных артефакта и множество вопросов без ответов. Эти загадки висели в воздухе, как нарастающая лавина — обманчиво красивые и смертельно опасные.       Погода окончательно испортилась, принеся с собой арктические холода, затяжные снегопады и ветер. Балансируя на тонком льду в прямом и переносном смысле, Малфой мечтал сейчас оказаться в уютной лаборатории и вести с напарницей научную беседу, перемежаемую взаимными поддразниваниями, чем выполнять роль дипломата в переговорах с Разумными расами. Когда Гермиона успела занять в его личной градации привязанностей роль напарницы, он предпочёл не задумываться, отодвигая тревожные размышления на задний план.       Поттер, который не иначе как отточенным за годы аврорским чутьём уже всё понял, протянул ему банку пива, подбросил дров в костёр и с наслаждением вытянул ноги. Малфой раздражённо вздохнул, чувствуя как тепло огня отогревает промёрзшие конечности.       — Выкладывай, давай. Мне надоело слышать твои беззвучные возмущения, — бросил Гарри, откупоривая пиво.       — Понятия не имею, что ты имеешь в виду, — небрежно отозвался Драко, переводя взгляд на пламя, и зачарованно наблюдая, как искры озаряют полумрак.       — Ты каждый час отправляешь патронусы Скорпу и нервно посматриваешь на телефон каждые десять минут. Она там варит свои зелья, и, уверяю тебя, с ней всё в порядке. Рон за ней присматривает.       Некоторое время Малфой молчал, шевеля веточкой жар в костре. Его раздражала привычка лучшего друга зрить в корень. По правде говоря, он и сам не понимал, почему так переживает.       Они с Гермионой слишком давно и одновременно слишком плохо друг друга знали, а эта неопределённость только подогревала внутренний огонь тревоги.       — Скоро годовщина, — процедил в ответ Драко, не поднимая взгляда.       — Она помнит об этом не хуже тебя, Малфой.       — И именно поэтому закопалась с головой в работу и поселилась в лаборатории.       — Мы завтра возвращаемся, только передадим жеребят кэльпи под защиту Отдела опеки над магическими существами. Снова возьмёшь ситуацию под контроль и прекратишь ёрзать, — утешил Гарри и отмахнулся от колючего взгляда напарника.       — Напомни мне, почему я продолжаю считать тебя своим лучшим другом, — проворчал Малфой.       — Потому что я — один из немногих, кто видит тебя насквозь и не боится об этом сказать.       — Высокомерный говнюк, вот ты кто, — ответил Драко, но протянутую руку всё же пожал.       Гарри был прав. Малфой переживал, не до конца ещё осознавая, что на самом деле происходит, но, тем не менее, уже был излишне вовлечён во всю непростую ситуацию, с которой им ещё только предстояло столкнуться. И он, и Гермиона уже понимали, что расследование граничило с личным, оба не любили подобную вовлечённость, но, возможно, именно это и было тем столь необходимым путём к исцелению, о котором годы напролёт твердила Лаванда Уизли.       Малфой протянул внезапно озябшие ладони к огню и закрыл глаза. Завтра. Завтра он вернётся домой, обнимет сына и… принесёт Гермионе лучшую арабику и свежие круассаны к завтраку. И тогда они вдвоём разберутся во всём, что накопилось, как всегда, шаг за шагом, руна за руной, оставляя за спиной хаос и холод, который сейчас окружал их лабораторию.

***

      В таком далёком сейчас от здравого смысла Лондоне действительно стало на несколько градусов холоднее, когда сиятельная Панси Нотт, одетая по последней французской моде в кожаную юбку с разрезом и кашемировый свитер, отпустившая волосы до плеч и вообще похожая на пантеру перед прыжком, вошла в лабораторию и поставила прямо на рабочую поверхность огромный пакет с подарками и бутылку Вдовы Клико. Она была одной из немногих, кто вообще не церемонился с Грейнджер, давно и справедливо полагая, что ей пора двигаться дальше.       Они сблизились ещё в Бостоне, так неожиданно для обеих научное сотрудничество переросло в надёжную дружбу. Тео Нотт приехал на конференцию по Чарам и Иллюзиям и привёз туда свою на тот момент будущую жену. Панси защищала диссертацию по изменениям пространства, Гермиона работала над стихийной магией. Обе выступали оппонентами друг друга днём и распивали отменный просекко вечерами, когда Виктор и Тео с охотой гоняли квоффл.       Панси и Тео оба впали в немилость у своих родителей, оба разорвали связи с прошлым, и упорно, шаг за шагом старались выстраивать новое будущее, свободное от былых предрассудков. Получалось по разному, но эта неожиданная дружба с Гермионой и её женихом очень помогала. Панси, бывало, подолгу смотрела куда-то сквозь Гермиону, а потом заявляла:       — Скучноват слегка, но надёжен, как швейцарский банк. И тебя любит, что немаловажно. С таким не пропадёшь, детка, послушайся моего совета.       А когда, спустя два года, Виктор и Гермиона объявили о помолвке, Панси, казалось, была единственной, кто не удивился.       И потом, в ночь трагедии, когда у Грейнджер уже не осталось сил плакать и она просто сидела на кухне и выла в темноту, именно Панси оказалась рядом, подняла с пола, заставила поесть и села рядом.       — Я не слишком-то умею утешать, но побуду с тобой до утра, и мы вместе придумаем, как сделать так, чтобы ты перестала жрать себя без соли.       Вот и сейчас, она уверенно вошла в лабораторию и осмотрев подругу с головы до ног, заявила:       — Ты выглядишь как человек, который опять живёт на два мира. И не пытайся сказать, что всё в порядке. Я на такие сказки не ведусь.       — Я и не собиралась тебя убеждать, — устало отозвалась Гермиона, откладывая пипетку. — Просто много работы.       — У тебя всегда много работы, когда тебе плохо, — Панси присела на край стола, скрестив ноги. — Разница лишь в том, что раньше ты хотя бы делала вид, что спишь.       — Я сплю, — возразила Гермиона слишком быстро.       — Конечно. И я, разумеется, прилетела в Лондон ради твоего сияющего вида и тёмных кругов под глазами. Так, сколько?       — Панси…       — Сколько часов сна за последние сутки? — мягко, но без права на отступление надавила Панси.       — Четыре. С половиной, — нехотя призналась Гермиона.       — Великолепно. Значит, либо ты гений на грани прорыва, либо снова пытаешься исчезнуть внутри лаборатории. И, увы, я знаю правильный ответ.       Гермиона отвернулась, делая вид, что выравнивает пергаменты.       — Ты не обязана всё тащить на себе, — продолжила Панси уже тише. — Не мир, не мёртвых, не живых. Даже если ты умеешь.       — Я не тащу, — сказала Гермиона. — Я просто… держусь.       — Вот именно. Слишком крепко, — Панси протянула руку и накрыла её пальцы. — Ты не обязана быть собранной со мной. Я никуда не уйду, даже если ты развалишься на части. Я, между прочим, видела тебя в Бостоне в худшие дни — и ты всё равно оставалась собой.       — В Бостоне было проще, — призналась Гермиона после паузы. — Там прошлое не дышало в затылок.       — Зато ты боролась, — фыркнула Панси. — А здесь — идёшь как в тумане. И не смей говорить, что это не так. Я вижу.       — Ты всегда видишь слишком много.       — Кто-то же должен, — пожала плечами Панси. — И кто-то должен напоминать тебе, что двигаться дальше — не предательство. Ни его, ни себя.       Гермиона закрыла глаза.       — Я боюсь, что если отпущу… потеряю всё, что осталось.       — Нет, — твёрдо сказала Панси. — Ты потеряешь только боль. А память… она никуда не денется. Она в тебе, а не в этом изматывающем одиночестве.       Некоторое время они молчали.       — Я всё равно тебя люблю, — добавила Панси уже почти небрежно. — Даже когда ты врёшь мне в лицо. Но, Мерлин, могла бы делать это изящнее.       Гермиона тихо рассмеялась — впервые за долгое время.       — Спасибо, — сказала она. — За то, что не покупаешься на мои оправдания.       — Всегда пожалуйста, — усмехнулась Панси. — Я здесь именно для этого. И, дорогуша, это вино само себя не разопьёт. Пойдём отсюда, я ужасно по тебе скучала.       Панси откупорила бутылку с коротким, почти торжественным хлопком. Звук эхом разошёлся по лаборатории, смешавшись с мягким шорохом пламени под котлом и далёким завыванием ветра за окнами.       Она налила вино щедро, не спрашивая, Панси вообще редко спрашивала, когда была уверена, что знает ответ.       — Сядь, — сказала она просто и кивнула на высокий табурет у стены, где стояло старое магическое зеркало в потемневшей оправе.       Гермиона послушно убрала пергаменты, сняла перчатки, вытерла ладони о мантию и села. Тело отозвалось усталой тяжестью, той самой, что накапливается, когда долго не позволяешь себе остановиться.       Зеркало было не из тех, что льстят. Не диагностическое, не прорицательское — обычное, старинное, впитавшее в себя слишком много отражений, чтобы быть полностью нейтральным. В нём свет свечей дробился мягко, делая черты лица чуть резче, чуть честнее.       — Посмотри, — сказала Панси, устраиваясь рядом и протягивая бокал. — Только не начинай сразу думать. Просто наблюдай.       Гермиона сделала глоток. Вино было холодным, терпким, с лёгкой горчинкой — оно приятно заземляло, возвращало в тело. Она всмотрелась внимательнее.       Из зеркала на неё смотрела женщина с измождённым взглядом и слишком собранной осанкой. Та самая поза, которую принимают, когда боятся рассыпаться, если позволят себе расслабиться. Тень под глазами, напряжённая линия губ, руки, сложенные слишком аккуратно.       — Ну? — тихо спросила Панси.       — Я выгляжу… — Гермиона замялась. — Как будто всё время жду удара.       Панси кивнула, словно услышала именно то, что ожидала.       — А теперь скажи мне честно: кого ты пытаешься убедить, что справляешься?       Гермиона медленно выдохнула. В зеркале её плечи чуть опустились, совсем незаметно, но Панси это увидела.       — Всех, — ответила она. — И себя в первую очередь.       Панси отпила вина, не отводя взгляда от отражения.       — Ты знаешь, что мне в тебе всегда нравилось? — заметила она небрежно. — Ты никогда не была слабой, но ты умеешь быть уязвимой. Просто сейчас забыла, что это разные вещи.       — Если я перестану держаться… — Гермиона сглотнула. — Я боюсь, что меня просто не станет. Что останется только пустота.       Панси наклонилась ближе, их плечи почти соприкоснулись.       — Нет, — сказала она твёрдо. — Пустота уже была, ты в ней жила. И выжила. Сейчас ты не в пустоте, ты в переходе. А он всегда самый паршивый.       Зеркало дрогнуло. Едва заметно, будто откликнулось на слова. На мгновение отражение Гермионы словно раздвоилось: в одном была она нынешняя, собранная, уставшая; в другом — та, что когда-то смеялась громче, спала дольше и верила, что будущее можно планировать.       Гермиона замерла.       — Ты тоже это видишь? — шёпотом спросила она.       — Вижу, — спокойно ответила Панси. — И это нормально. Зеркала любят честность. А ты сегодня наконец-то честна.       Гермиона закрыла глаза. По щеке скатилась слеза, беззвучная и искренняя. Она не вытирала её.       — Я так по нему скучаю, — сказала она. — Но и жить так больше не могу.       Панси поставила бокал на стол и обняла её крепко, без лишней нежности, как обнимают тех, кто выстоит, и кому жалось не нужна — только поддержка.       — И не надо, — прошептала она ей в волосы. — Память не требует жертв. Она просит жить дальше.       Они сидели так несколько минут. Вино медленно заканчивалось, огонь в камине согревал комнату, за окнами выл ветер.       Зеркало больше не двоилось — в нём была одна Гермиона. Уставшая, но живая.       — Знаешь, — сказала она наконец, слабо улыбнувшись, — у тебя совсем нет чувства такта.       — Я знаю, — фыркнула Панси. — Именно поэтому ты меня и держишь рядом.       Гермиона тихо рассмеялась и сделала ещё один глоток.