Позволь мне заботиться

– Ты замученный. Сергей шумно выдыхает, не поднимая глаза от ноутбука. Опять эти нотации… Он запускает руку в волосы, нещадно стискивая рыжие сухие патлы между пальцев. – Уже ночь. Шипящий голос за мгновение скользнул за спину, цокнул языком так, как вороны цокают клювом, но Разумовский продолжал делать вид, что он один. Хотя… для других так и было. Ещë совсем маленький Серëжа, пытаясь справиться с приютским одиночеством, придумал себе друга. Похожего на ворон – они всегда казались мальчику особо изящными и умными. У него большие-большие крылья, много пëрышек, а лицо… тогда он ещë не придумал. Поэтому долго прятал под клювастой маской, какую видел в книге по истории. – Прекрати упрямиться, ты уже не ребëнок. К собственной руке в волосах примешиваются две новых – тонкие пальцы слегка приподнимают рыжие пряди, длинные когти аккуратно почëсывают над висками, и концентрацию сохранить уже не получается. Разумовский медленно откидывается на спинку кресла, руки соскальзывают с собственной головы и клавиатуры на подлокотники, и он устало смотрит на линии кода, пожëвывая губу изнутри, недовольный. – Доделаешь завтра, – прекрасно зная его мысли, отзывается Птица. Его крылья слегка приоткрыты, полукуполом укрывая Сергея от остального мира. – Ты не отстанешь? – с раздражением – от которого, впрочем, в его тоне одно название – фыркает Разумовский, запрокидывая голову, смотря прямо в огненно-золотые глаза своей верной тульпы. И всë же временами передëргивает смотреть на собственное лицо в обрамлении перьев, ещë и с этим неправильным цветом глаз. Это всë кажется неправильным. – Я часть тебя. Я не могу отстать, – снисходительно поясняет Птица, его смешок гортанный, напоминающий нечто среднее между карканьем и бульканьем. – Тем более ты знаешь… – Ты говоришь, как для меня будет лучше, – заканчивает за него Сергей и прикрывает глаза, тоже тихо усмехаясь от ощущения того, как мрачная крылатая фигура играет с его волосами, наматывая на пальцы и расчëсывая. Даже повадки у него птичьи – так обычно родственные особи выражают привязанность, ухаживая за чужими пëрышками. – Иди, – упрямо повторяет Птица. Его крылья слегка вздрагивают, когда Разумовский с вымученным стоном поднимается на ноги и захлопывает ноутбук. Кокон послушно приоткрывается, позволяя выйти из-за стола и дойти до спальни, где-то на полу роняя домашний халат. Сергей устало падает на кровать, нещадно сминая одеяло. Сам не знает, хочет ли закутаться с головой или выкинуть его на пол, наказывая себя неведомо за что. Сквозь подушку бурчит команду, и Марго, удивительным образом разобравшая его слова, медленно тушит свет. Еë едва различимо роботическое “Доброй ночи” уже до боли привычно. Теперь лишь диск луны заглядывает в панорамные окна, прикрытые полупрозрачной тканью. Блёклый свет рассеивается по комнате, укрывает всё успокаивающим туманом, и Разумовский закрывает ноющие глаза, позволяя этой дымке заполнить разум. Но всё равно дёргает плечами, когда его спину окутывает сдержанное тепло, когда нечто мягкое ложится на бок, когда тонкие, слегка щекочущие пёрышками руки слабо обхватывают его талию, как будто ребёнок неловко пытается научиться обнимать любимую игрушку; Птица поджимает пальцы, убирая когти подальше, его волосы путаются с волосами парня, дыхание жаркое, словно затылок опаляет пламя очага. – Засыпай, – шипящий шёпот больше напоминает хриплый щебет, и Сергей тихо, сдавленно выдыхает, жмурясь сильнее от тепла, щекочущего ухо. – Засыпай по-настоящему. Утром у тебя вновь много дел, и на людях ты должен быть бодрым. Засыпай, я всегда рядом. И Разумовский послушно расслабляет мышцы, сворачивается комфортным клубком, лбом касается пальца Птицы. Его собственные, не менее тонкие и изящные, обнимают чёрные когтистые ладони, и парень чуть ближе пододвигается под массивное крыло, заменившее ему одеяло. Он отчëтливо чувствует спиной фигуру того, кого и видеть-то способен лишь он, того, кто заменил ему и родителей, и сиблингов, и друзей. И слышит тихий, грудной гул – звук, которым Птица передаëт своë удовлетворение, свою радость, которым успокаивает и усыпляет. Сергей едва-едва заметно улыбается сквозь накрывающий сон. Ему тепло. Ему хорошо. Ему спокойно. Он не один. Никогда больше не будет один. Его любят – и этой мысли хватает, чтобы утопить тревоги.