Часть 6. Между отчаянием и надеждой

вечер того же дня

      — Уверена, что не хочешь пойти?       Ее голова покоится на размеренно вздымающейся груди, когда его голос внезапно нарушает затянувшееся молчание вопросом, которого она так отчаянно надеялась не услышать этим вечером.       — Тебе напомнить, чем закончилась наша последняя дискотека?       — И что? Теперь всю жизнь их избегать? Зажиматься по углам и дергаться от каждого шороха, лишь бы «хадишевским» на глаза не попасться?       «Ты же понимаешь, что если в следующий раз на этом месте окажется он, то живым он отсюда не выйдет?»       Злополучная фраза всплывает в ее подсознании словно по таймеру. Каждый чертов, мать его, день.       — Ты можешь просто сделать для меня исключение? — вдруг внезапно отзывается Лика. — Одно долбанное исключение. Хотя бы на этот вечер, — она опирается подбородком о его грудь, обращая свой взгляд на него.       — Я уже сделал для тебя «одно долбанное исключение», когда позволил тебе не называть имена тех ублюдков. Или, ты думала, что я уже забыл об этом? Черта с два.       На этих словах она резко поднимается с его груди, перемещаясь на самый край кровати.       На этих словах она вновь начинает сомневаться в правильности своего выбора. В своем решении. В своем решении впустить его в свой дом прошлым вечером. В своем решении быть рядом с ним, подвергая их обоих этому долбанному риску. Почему она вообще позволила собственному эгоизму завладеть ее разумом? Почему пошла на поводу у своего отчаянного желания быть рядом с ним? Почему допустила все это, прекрасно осознавая, к чему это может их привести?..       — Эй, Синеглазка, — он вдруг вновь оказывается рядом с ней, нежно обнимая ее за плечи. Его теплые губы осторожно касаются ее виска. Он прижимает ее к себе. Голова покорно опускается на чужое плечо, и в этом самом моменте она вдруг понимает почему. — Неужели ты думаешь, что если начнется какой-нибудь замес, то наши их не отделают?       — Я не хочу, чтобы до этого вообще доходило, понятно? До какого-то там… замеса.       — Значит, не дойдет? Мы просто уйдем раньше, — он улыбается, оставляя очередной поцелуй на ее лице. Заставляя ее улыбаться в ответ.       И в этот самый момент она совершает очередную ошибку. Осознанную ошибку. Ошибку, которая приведет их к погибели. Краху. Разрушению.       Она отчаянно старается отгородить себя от этих мыслей. Старается не думать об этом, словно бы упорное игнорирование очевидной проблемы могло бы ее решить. Словно бы у них был хотя бы малейший шанс на счастливый исход этого вечера. На счастливый исход их истории.

ДК «Гамма»

20:45

♪ Форум – Белая ночь ♪       С того момента, как они прибыли в дом культуры, прошел примерно час. Примерно час и примерно девять песен. Девять песен, помутнивших ее рассудок. Девять песен, окончательно выбивших ее из колеи. Лишивших ее последних остатков бдительности, ведь уже на шестой из них она почти перестала смотреть в сторону круга «хадишевских», позволив себе расслабиться окончательно.       Только вот делать этого не стоило.       Когда медленная композиция сменяется очередным оживленным хитом, призывающим группировки вновь сомкнуться по своим кругам, она вдруг видит, как их круг нарушает один из них. Один из чужаков.       Адидас, стоявший во главе «Универсама», тут же пресекает «хадишевского», не позволяя тому даже ступить за обозначенные границы.       — Че, потерялся? — с явным сарказмом интересуется он у парня.       — Да так-то нет. Просто свое заберу, да к своим пойду, — с такой же насмешкой в голосе отвечает ему чужак.       — Свое? — Адидас смеется, окидывая взглядом ребят в своем кругу. — Да боюсь, что нет у нас тут ничего вашего.       — Да неужели? — парень вопросительно вскидывает бровь, после чего обращает свой взгляд за спину собеседника – прямо на нее. — Лика, солнце, неужели твои новые друзья до сих пор не в курсе? Какое упущение, ты ведь уже второй месяц с ними трешься.       И вот тогда это происходит: момент, когда дыхание замедляется. И с каждым выдохом ты выпускаешь весь свой запас кислорода. И все замирает: сердце, легкие, и, наконец, мозг. И все, что ты чувствуешь, чего желаешь и что стараешься забыть – меркнет.       Парень по ту сторону круга лишь злорадно усмехается, окидывая ее пренебрежительным взглядом, прежде чем вернуться обратно к своим. Его целью вовсе не была провокации очередной драки. Его целью был разлад в их круге. Разлад в чужой группировке.       «Забыла уже, как это все устроено? Его свои же сгниют, когда узнают, что он трется с бабой «хадишевских».       Воспоминания о словах брата вихрем проносятся в ее голове, пока в их сторону уже направлялся Адидас.       Но он ничего не говорит. Он просто смеряет ее взглядом, который она понимает без лишних слов. Взглядом, пробирающимся под кожу. Пробирающимся до самых костей. Взглядом, что так неприятно зудит где-то внутри, вновь заставляя ее ощутить себя грязной.       Она уходит, прежде чем он успевает что-либо сказать.       Она уходит, чувствуя на себе десятки «липких», осуждающих взглядов. Взглядов людей, которые успели стать ее домом.       — Лика, — она слышит, как Зима в ту же секунду бросается вслед за ней, только вот Адидас даже шагу ему сделать не позволяет. — Я провожу и вернусь.       — Сначала перед пацанами объяснишься.       — Да я бы уже завтра на сборах обо всем рассказал.       — Да неужели? Рассказал бы о том, что умалчивал больше месяца? Охотно верю.       Уже через несколько минут дом культуры остается где-то позади. Снег на темной улице безжалостно сыплет крупными хлопьями. Температура опустилась столь низко, что плакать на таком морозе было бы слишком глупо. Да ей и не хотелось.       Хотелось лишь поскорее оказаться дома. Остаться одной. Забраться в свою кровать, свернуться в крошечный комок и продолжить угнетать саму себя за собственную тупость. Хотелось просто...       — Эу, Веснова!       Громкий свист вперемешку с противным смехом должен был бы насторожить ее сразу. У нее не было ни единой необходимости останавливаться. Ни единой необходимости оборачиваться на голос, который она и без того знала достаточно хорошо. Но все же она делает это. На ходу она вдруг оборачивается через плечо. Исключительно для того, чтобы обвести взглядом количество подступающих по пятам парней. Их было четверо. Снова.       В какой-то момент она ускоряет свой шаг, но они поступают точно так же. В какой-то момент она переходит на бег, но даже сейчас они не отстают, все еще преследуя ее по пятам.       Вы когда-нибудь задумывались о том, что любое из ваших умений проявляется в полной мере лишь во время стрессовых ситуаций? Ситуаций, когда адреналин в крови зашкаливает до предела. Когда от этого зависит не исход тренировки, не результат вашей работы, не долбанная отметка в табеле. Любое из ваших умений проявляется в полной мере, когда от этого буквально зависит ваша жизнь.       Она вспоминает сегодняшнее утро. Вспоминает их тренировку. Вспоминает слова Зимы.       «Я хочу, чтобы ты могла за себя постоять».       «Средняя скорость бега человека составляет пятнадцать-двадцать километров в час». Только вот средняя скорость ее бега в этот самый момент явно превышала заявленные значения, ведь еще сегодня утром ей было необходимо потратить двадцать три секунды для того, чтобы взобраться на гараж, когда уже этим вечером ей удалось сделать это всего лишь за шестнадцать.       — Ты издеваешься нахер?       — Да сюда она свернула, тут и выбора-то особо нет.       — И до конца гаражной линии добежала за пятнадцать секунд, ага.       — Очки себе купи, дятел.       Снизу доносится синхронный смех трех голосов, явно насмехающихся над четвертым, пока она лежит на холодной крыше из рубероида, пытаясь усмирить собственное дыхание. Пытаясь убедить себя в том, что звук ее сумасшедшего сердцебиения был слышен лишь в ее голове, не более.       — Ладно, погнали назад. Завтра еще будет возможность подкараулить.       — У меня есть идея получше.       Голоса постепенно утихают, ритм сердцебиения приходит в норму, а вот злополучная фраза все никак не выходит у нее из головы. «У меня есть идея получше». Получше для кого? Стоило ли ей переживать? Может быть, не выходить из дома? Или предупредить Вахита? Определенно.       И она обязательно предупредит его, когда они увидятся снова.       Когда он придет к ней.       Сегодня вечером или завтра утром. Да когда угодно.       Только вот он не приходит.       Ни сегодня. Ни завтра. Ни даже в понедельник.

понедельник

16:34

      Она думает о нем.       В субботу. В воскресенье. В понедельник.       Она думает о нем постоянно. Она думает о нем, и о словах своего паршивого братца. О том, что «исключений не бывает». О том, что «она не особенная». О том, что «братву на бабу не меняют». О том, что «он не променяет своих пацанов на нее».       А он ведь и действительно не променял.       — У тебя все в порядке? — внезапный вопрос одногруппницы приводит ее в чувство. Почему она спрашивает?..       — Почему ты спрашиваешь? — все же решает поинтересоваться Лика. Должна ведь она понимать, что именно ее выдает.       — Ты эту ручку на пол уже пятый раз роняешь. За сорок минут не заполнила ни одной медицинской карты. Почти целый час пялишься в это дурацкое окно. Даже сейчас, когда я с тобой разговариваю, — с улыбкой подмечает девушка. — Парня высматриваешь?       — Нет у меня никакого парня, — резко отрезает Лика, тут же про себя подмечая, что вслух это звучало даже куда больнее, нежели в ее голове.       Кажется, Аня намеривалась спросить ее о чем-нибудь еще, пока их сомнительную беседу вдруг не прервало внезапное появление Наташи.       — Аня, живо в первую операционную, — резко отчеканивает свой приказ девушка, уже намериваясь скрыться за дверью, когда Лика внезапно окликает ее.       — Почему Аня? Сейчас ведь моя очередь, — в ее голосе почти сквозит обида, ведь она бы лучше заняла свои руки работой, а не рутинной писаниной. Она уже поднимается с места, направляясь к двери, только вот Наташа тут же преграждает ей путь.       — Ты меня не слышала? Я сказала, что пойдет Аня, — уже более грубым тоном повторяет девушка, явно не собираясь делать никаких исключений или идти на уступки.       — Что происходит? — даже с какой-то нервной улыбкой переспрашивает Лика, но Наташа в ответ лишь молчит. Она молчит, а ее растерянный взгляд говорит сам за себя.       Больше она ни о чем не спрашивает. Со всей силы она отталкивает подругу от двери, выбегая из ординаторской, откуда она тут же несется к ближайшей лестнице в конце коридора, ведущей к операционному блоку.       Любая больница в обязательном порядке имеет в своем подразделении отдельный операционный блок, под который обычно выделяют целый этаж. Например, третий.       Третий этаж. Первая операционная.       Экстренная операционная, находящаяся в постоянной рабочей готовности.       Только вот в операционном блоке на третьем этаже оказывается пусто. Ни единой живой души. Ни единых признаков того, что здесь вообще планировали проводить хоть какие-либо манипуляции в ближайшем времени.       Для собственного успокоения она все же решается пройти вдоль всего этажа.       Четвертая операционная – травматологическая.       Третья операционная – нейрохирургическая.       Вторая операционная – операционная ЛОР-отделения.       Первая операционная – экстренная операционная, находящаяся в постоянной рабочей готовности.       Крайне неуверенно, но она все же слегка приоткрывает заветную дверь, чтобы заглянуть внутрь. Никого. Она выдыхает с облечением.       В какой-то момент ей даже кажется, что она поднялась не на тот этаж. В какой-то момент ей даже почти удается успокоить себя, ведь его здесь не было. Ведь с ним наверняка все было в порядке. Даже если он не приходил к ней. Даже если она не видела его пару дней.       Сбитое дыхание наконец приходит в норму. Она наконец успокаивается и берет себя в руки. Наконец направляется обратно к лестнице, чтобы вернуться в ординаторскую, когда в противоположном конце коридора внезапно слышится противный скрип металлических дверей больничного лифта.       Пару фельдшеров со всех ног волокут каталку в сторону первой операционной в сопровождении хирурга и пары медсестер, одна из которых тянет вслед за собой стойку с капельницей, стараясь поспевать за быстрым темпом мужчин. Они говорят что-то о молодом парне. О его приблизительном возрасте. О ножевых ранениях. О множественных побоях. О внутреннем кровотечении. О его давлении. Они говорят о нем. Только вот она их почти не слышит. Их голоса подавляет странный шум, отдающийся эхом в ее голове. Шум, заглушающий все вокруг.       Лицо пациента на каталке выглядело столь изувеченным, что Лика даже не могла распознать его наверняка. Она все еще наивно пыталась убедить себя в том, что это был не он. Кто угодно, только не он. Только вот ее руки уже дрожали. Слезы застилали пеленой ее взгляд, а ноги – действовали отдельно от мозга. Они уже несли ее в сторону операционной, дверь которой вот-вот захлопнется у нее перед носом.       — Лика, посмотри на меня, — голос Наташи звучит словно эхо. Словно иллюзия. Галлюцинация. Была ли она здесь на самом деле? Может быть, она была ее сном? Может быть, все это было сном? Воображением? Фантомом?..       Только вот теплые ладони на ее лице были вполне реальны. Теплые руки подруги, нежно обволакивающие ее горячие влажные щеки.       — Лика, посмотри на меня, — на этот раз ее голос звучит более настойчиво. На этот раз он наконец приводит ее в чувство.       — Пусти меня, — Лика со всей силы вырывается из мертвой хватки подруги, только вот ее сил для этого оказывается недостаточно.       — Посмотри на меня, мать твою, — Наташа со всей силы трясет ее за плечи, наконец выбивая ее ослабленное тело из равновесия. — Первое правило хирурга.       — Пожалуйста, пусти меня, — ее голос звучал почти изнеможденно. Ее слова уже тонули в плаче. — Я должна там быть! Неужели ты не понимаешь! — она вновь принимается вырываться из чужой хватки. Она со всей силы колотит подругу кулаками в грудь. Захлебывается слезами. Бьется в истерике. В агонии. Понимает, что вот-вот упадет без сил прямо у ее ног.       — Первое. Правило. Хирурга, — буквально по слогам повторяет Наташа, вновь обхватывая ее лицо своими ладонями, заставляя взглянуть на себя.       — Хирург никогда не оперирует своих родных и близких. Исключения допускаются в крайних случаях, когда иные варианты отсутствуют, — ее голос звучит почти механически, когда она повторяет одну из врачебных заповедей, о которых студентам рассказывают еще на первом курсе.       — А теперь посмотри туда, — Наташа указывает рукой на дверь операционной. — Разве у нас сейчас крайний случай?       Но Лика не слушает ее. Она снова захлебывается слезами, стоит ей только взглянуть на заветную дверь слева от себя.       — Борис Николаевич – лучший хирург в этой больнице. Возможно, в городе. У твоего Вахита нет ни единого шанса отделаться от тебя так просто, — она наконец улыбается, после чего крепко обнимает ее и скрывается за дверью операционной, приказывая возвращаться в ординаторскую.       Только вот Лика не слушается. Никуда не уходит. Она подпирает спиной холодную стенку напротив двери с заветной табличкой и медленно сползает по ней на пол, обхватывая руками свои колени.       Слезы больше не текут по ее щекам. Они давно высохли, оставив после себя лишь неприятное ощущение в горле, красные глаза и опухший нос.       Проходит почти час, прежде чем длинный операционный блок заполняется всем составом «Универсама», которых бы и вовсе не должны были сюда пускать, только вот волновали ли парней подобные формальности, когда на операционном столе находился один из них?       «Его не «отшили» – первая и единственная мысль, что проносится в ее голове, когда она видит в коридоре знакомые лица. Только вот… радовала ли ее эта мысль? Мысль о том, что Вахита не отшили, потому что он выбрал не ее. Потому что он выбрал их.       Когда десятки парней окружают ее со всех сторон, ей вновь становится не по себе. Она снова чувствует себя грязной. Чувствует себя белой вороной. Изгоем. Чужаком.       Только вот никто из них не произносит ни слова. Каждый из присутствующих в этом коридоре прекрасно понимал, что все они находились здесь лишь по одной единственной причине. Причине, ставшей их общей трагедией. Причине, объединившей их всех этим вечером.       Только вот в семье не без урода.       — О, и ты здесь, — с явным упреком в голосе подначивает ее Турбо, появившийся в заполненном коридоре одним из самых последних. — Ну, как себя чувствуешь? Погано, надеюсь? — на его губах пестрит злобная улыбка, заставляющая ее тут же подвестись на ноги, ведь она даже ни секундой не сомневалась в том, что он вполне может ей врезать.       И он бы врезал. Наверняка. Врезал бы ей по самое не хочу, если бы не Адидас, ловко заслонивший ее собой.       — А теперь успокоился, — тут же пресекает его пыл парень. — И за языком давай следи, окей?       — С хера ли это? — вопросительно вскидывает брови Турбо. — Зима, между прочим, там кони двинуть может, — он неоднозначно кивает в сторону операционной, после чего вновь переводит свой осуждающий взгляд на нее, — а все из-за вот этой вот.       — С того хера, что мы еще вчера все порешали.       — Да мне похуй, — буквально перебивает «старшего» Турбо. — Я еще вчера дал понять, что вы какую-то хуйню порешали.       — Только вот эта хуйня была принята большинством голосов. Собрался против пацанов переть?       — Не улица, а хрен пойми что.       — Турбо.       Но парень больше не спорит. Он покорно молчит, не желая лезть на рожон и идти наперекор «старшему». Он занимает место около противоположной стенки, усаживаясь на пол между остальными парнями, решая наконец оставить Лику в покое. По крайней мере сейчас.       Она не думает о том, что они «вчера порешали». Она не думает о Турбо. Она не думает об Адидасе, который почему-то вдруг за нее вступился. Она вообще ни о чем не думает. Ни о чем, кроме того, что операция длилась уже третий час подряд. Третий час, за который к ним так никто и не вышел. Третий час, что тянулся так мучительно долго, словно бы они сидели в этом дурацком коридоре уже третьи сутки.       Она вновь подпирает спиной стенку позади себя, пытаясь отвлечься от глупых назойливых мыслей. На этот раз она прокручивает в своей голове классификацию хирургических операций по длительности их проведения.       Малые хирургические вмешательства, длительность которых составляет не более тридцати минут: удаление кожных новообразований, биопсия, другие простые процедуры.       Стандартные хирургические вмешательства, длительность которых составляет от тридцати минут до двух часов: аппендэктомия, холецистэктомия, простые ортопедические операции.       Сложные хирургические вмешательства, длительность которых составляет от двух до шести часов: абдоминальные операции, сложные ортопедические операции, некоторые виды кардиохирургических операций.       Очень сложные и многоэтапные хирургические вмешательства, длительность которых может превышать шесть часов: трансплантация органов, сложные нейрохирургические операции, некоторые виды онкологических операций.       Сложные хирургические вмешательства, длительность которых составляет от двух до шести часов.       Именно так можно было охарактеризовать операцию, которая завершилась спустя четыре с половиной часа, когда заветная дверь операционной открылась лишь ближе к девяти вечера, а на ее пороге стоял измученный и обессиленный Борис Николаевич.       — Операция прошла успешно. Только вот «группу поддержки» придется распустить. Скоро вашего парня переведут в ПИТ, поэтому до утра здесь делать нечего. Лишняя сотня человек явно не заставит его чувствовать себя лучше. Веснова, распорядись, чтобы твои друзья покинули помещение. Парочка может остаться.       Только вот Лика почти не слышала его. Весь его монолог превратился в сплошной бессвязный шум электромагнитных помех в ее голове, стоило ей только услышать заветные слова о том, что операция прошла успешно. Все сказанное после просто меркло на фоне этой фразы. Казалось чем-то глупым, бессмысленным и таким незначительным.       — Что такое ПИТ? — наконец спрашивает Турбо, когда в операционном блоке не остается никого, кроме них и Адидаса. — Эу, ты меня слышишь вообще? — он пару раз щелкает пальцами у нее перед носом.       — Палата интенсивной терапии, — наконец отвечает Лика. — Его подержат там несколько дней, прежде чем перевести в обычную палату.       — Зашибись.       Уже через несколько минут они сидят напротив одной из палат в отделении интенсивной терапии этажом выше.       Каждые полчаса ночные медсестры снуют туда-сюда, бесконечно наведываясь в палату Вахита, пока одну из них наконец не сменяет Наташа.       — Зря держите оборону. Когда он отойдет от наркоза, я позволю зайти лишь одному из вас, — словно бы констатирует факт девушка, прежде чем скрыться за заветной дверью с очередным металлическим лотком в руках.       Когда через несколько минут она вновь выходит из палаты, Лика тут же ловит на себе ее прозрачный взгляд. Она резко подрывается со стула, а следом за ней со своего места подрывается Турбо.       — Он попросил позвать Лику, — строгим голосом отрезает Наташа, усмиряя парня своим пронизывающим взглядом.       На лице Турбо явно негодование. То есть, он знаком с Зимой двадцать сраных лет, а видеть он хотел Лику, которую знал едва ли больше месяца? Подобный расклад его определенно не устраивал, только вот деваться было некуда. Даже вопреки своему упертому характеру и нервному нраву, он прекрасно понимал, что сейчас был отнюдь не лучший момент для того, чтобы спорить и огрызаться, доказывая свою важность и значимость в жизни лучшего друга.       Он молча повинуется пресекающему взгляду Наташи, возвращаясь на свое прежнее место.       Нервный ком предательски подкатывает к горлу, когда она наконец может рассмотреть его изувеченное лицо вблизи. Его рассеченные брови и губу. Разбитый нос. Опухшие веки. Кровоизлияние в правом глазу и несколько ровных порезов на левой щеке, и… даже на шее?       Это больно. Это, блять, чертовски больно.       Только вот осознание оказывается куда больнее. Никчемное осознание того, что причиной всему этому была она.       — Сколько весит человеческая селезенка? — наконец едва слышно отзывается Вахит. Он пытается улыбаться, только вот жалеет об этом в ту же секунду, когда порция адской боли пронизывает, кажется, даже его мозг.       — Что? — Лика все так же стоит у двери, все еще не решаясь подойти ближе.       — Человеческая селезенка? Ну, знаешь…       — Сто пятьдесят грамм, — наконец отвечает она, все еще не понимая сути его вопроса.       — Так мало?.. — он снова пытался улыбаться. — Наташа сказала, что им пришлось удалить мою селезенку, прикинь. Но почки я отстоял. Сказал, что они еще пригодятся мне, чтобы оплатить самую шикарную свадьбу для самой шикарной девушки. Ты, кстати, ее не видела? Наташа обещала ее позвать, но, почему-то пришла ты.       — Вижу, чувство юмора тебе тоже отбили, — Лика наконец подходит поближе к его кровати, притягивая к себе стул, что стоял около окна. — Очень больно?       Этот вопрос невероятно глупый. Самый глупый из возможных. Но ей и не хотелось слышать ответ на него. Ей хотелось услышать очередную дурацкую шутку. Хотелось увидеть глупую улыбку на его лице.       — Ну, не так больно, как когда ты сказала, что я для тебя ничего не значу.       Но его ответ лишь усугубляет ситуацию.       Его рука неожиданно касается ее ладони, только вот она тут же ее отдергивает.       — Нет, — вдруг неожиданно отзывается Зима, даже как-то горько усмехаясь. — Даже не вздумай говорить, что ты собираешься сделать это снова.       Нервный комок в горле внезапно испаряется. На смену ему наконец приходят слезы.       — Прости меня, — она нервно мотает головой, стараясь не смотреть ему в глаза.       — Лика…       — Неужели ты не видишь, что наши отношения приносят лишь страдания? Что это не любовь, а какое-то… насилие, — ее голос пропитан болью и отчаянием. Слезы с новой силой хлынут по ее щекам.       — Ты говорила, что ждала этих отношений всю свою жизнь.       — Я много чего говорила.       — Я тебе не верю.       — Господи, да они чуть не убили тебя! — она не выдерживает, подрывается со своего места и принимается наматывать круги по палате, пытаясь успокоиться. Пытаясь взять себя в руки. — Они ведь предупреждали меня, что убьют тебя! Что живым ты от них не уйдешь!       — Но я живой, — на полуслове перебивает ее парень. — Я живой, и я здесь. Прямо перед тобой.       — Предлагаешь мне испытывать судьбу? Каждый день переживать о тебе? О том, не убьют ли они тебя сегодня? Удастся ли долбанным врачам спасти тебя еще раз?       — А ты? Предлагаешь мне отказаться от тебя? Из-за твоих никчемных страхов?       — Я предлагаю тебе забыть меня. Просто забыть меня, пока… мы не привязались друг к другу достаточно сильно. Лучше закончить все это сейчас. Так будет лучше для нас обоих. Для всех.       Он молчит.       Он молчит, а она уже движется в сторону двери, когда его нежный голос внезапно заставляет ее остановиться. Когда он вновь прибегает к своим запрещенным приемам, заставляя ее сердце трепетать и выпрыгивать из груди.       — Забыть тебя? А с кем я буду... печали, радости делить? Пусть лучше все меня забудут, чем я тебя смогу забыть.       Ее плечи содрогаются, когда она сглатывает очередную порцию слез. Она медленно оборачивается к нему, стоя у самой двери.       — Зачем ты это делаешь? Неужели ты не видишь, что мне больно?       — А ты? Неужели ты не видишь, Синеглазка? Не видишь того, что болят не дурацкие швы на моем теле. Не три ножевых. Не разбитое нахер ебало. Болит гораздо глубже. А ты этого даже не видишь. Забавно, правда?       — Господи, они ведь убьют тебя, — едва слышным шепотом произносит Лика, словно бы голые больничные стены могли их слышать. — Ты так отчаянно хочешь умереть?       — Лучше умереть, если с тобою быть нельзя.       Но она не произносит ни слова, вновь оборачиваясь к двери.       — Я не стану бегать за тобой вечно.       Невидимый ржавый нож входит до упора, но она не подает виду, ведь это так легко – притворяться, что тебе плевать, когда ты стоишь к своему собеседнику спиной.       — Я никогда не просила тебя бегать за мной. Поправляйся скорее, — она выскальзывает в коридор, едва успевая закрыть за собой дверь, когда за ее спиной тут же раздается грохот. Дверь позади содрогается в мощной вибрации от прилетевшего в нее предмета, заставляя переглянуться всех присутствующих.       Наташа намеревается вот-вот заключить ее в свои объятия, только вот Лика упорно игнорирует ее жест, расталкивая их с Турбо в стороны, чтобы протиснуться между ними и поскорее скрыться из виду. Чтобы поскорее добраться до чертовой ординаторской. Чтобы поскорее закрыться внутри и свернуться в комок на крошечном диване, задыхаясь собственными слезами в кромешной темноте при лунном свете, пробивающемся сквозь прозрачные занавески. Пробирающимся под самую кожу. Окутывающим ее своим холодным мерцанием. Своим одиночеством. Разделяющим ее боль.       Так больно не было даже в тот вечер, когда четыре здоровых амбала безжалостно забивали ее ногами на грязном холодном полу.       Так больно не было даже в тот вечер, когда глядя ему в глаза, она лгала о том, что их отношения для нее ничего не значили.       Так больно не было никогда.       Теперь она знала это наверняка. ♪ Chris Grey – Let The World Burn ♪ i shouldn’t have fallen in love / я не должен был влюбляться look what it made me become / посмотри, во что я превратился i let you get too close / я позволил тебе подойти слишком близко i’d let the world burn / я бы позволил миру сгореть just to hear you calling out my name / лишь бы услышать, как ты зовешь меня по имени