Часть 1

there's things i wanna say to you, but i'll just let you leave like if you hold me without hurting me you'll be the first who ever did ***       — Мэл.       Кто-то настойчиво зовёт её по имени, но голос теряется в шумной обстановке кофейни в центре города: в громких разговорах между посетителями и работниками, в чьём-то откровенно неуместном смехе, в музыке на фоне, призванной успокаивать, создавать ту особенную атмосферу, которая присуща только таким маленьким, псевдоуютным забегаловкам и которую абсолютно точно портит огромное количество народа, в ней обосновавшегося, — и в гулкой тишине её мыслей.       Мэл не отрывается от созерцания кружки, зажатой в собственных пальцах, лишь опускает голову ниже, чувствуя себя не способной поднять глаза на говорящего, который почему-то — как обычно — не сдаётся так просто.       — Мэл, — повторяют ещё раз и ещё раз не получают ответа, — Ну же, Мэл.       Чужие пальцы мягко сжимаются на тонком запястье той руки, которая не удерживает кружку, и Мэл непроизвольно слегка вздрагивает.       — Бен.       Парень кивает сам себе, довольный полученным ответом и, одновременно с тем, слегка обеспокоенный поведением девушки, которое, впрочем, ему не в новинку, улыбается, отпуская её руку.       — Пойду закажу тебе пирожное, ладно? — он, не дожидаясь ответа, встаёт с места, намекая, что — как всегда — не принимает отказов, — Клубничное.       Мэл кивает ему в спину и поджимает губы. Он так хорошо успел её изучить, несмотря на то, что они знакомы от силы пару месяцев. Так глупо. Так неосторожно и эгоистично с её стороны, что она чувствует себя виноватой.       Они познакомились в этой кофейне — Мэл никогда не любила её: маленькие диванчики с кучей разномастных подушек, столики на двоих, крошечная барная стойка с огромным количеством постеров, наклеенных на стену за ней, и лёгкий джаз на фоне, — всё это раздражало неимоверно, но кофе был неплох, как и график работы на пару с зарплатой, из-за чего она и пошла сюда работать бариста в качестве одной из нескольких её подработок. Так они и встретились — Мэл сделала ему так себе латте в свою первую неделю в кофейне, а он промолчал, вежливо улыбнулся и заказал чай, потому что его испортить фактически невозможно, и почему-то остался в её жизни. У Мэл не хватило сил его прогнать.       Бен провожал её после работы домой, заскакивал в кофейню после университета в дни её смен, болтал с ней обо всём и ни о чём одновременно, когда девушка была несильно занята, и всегда заказывал только чай, вопреки заверениям Мэл о том, что она уже научилась делать вкусный латте. Он был с ней мил, обходителен и вежлив, это притягивало и отталкивало одновременно, и в какой-то момент начало пугать.       Мэл не строила иллюзий, по крайней мере, пыталась не строить. Она прекрасно знала, кто она, вечно растрепанная, неприкрыто уставшая, с кучей проблем в придачу, и кто он — про таких говорят парень «с большим будущим» — умный, красивый, вежливый, из хорошей семьи. Но Бен ничего не требовал, молча сжимая её пальцы в своих, по пути к её дому, а она ничего не обещала, цепляясь за его руку как за спасательный круг, зная, что рано или поздно придётся отпустить.       Телефон вибрирует в кармане куртки, и Мэл пару секунд колеблется — ей не нужно проверять, кто звонит, потому что всё и так ясно — телефон, лежащий во внутреннем кармане «исключительно для работы». Ей не хочется отвечать, абсолютно. Руки в миг холодеют, пальцы начинают мелко дрожать, когда неприятно-гладкая поверхность телефона соприкасается с ладонью.       — Алло, — тихо отзывается она в трубку, слыша мерзкую клубную музыку по ту сторону.       — Сегодня в девять у тебя клиент, — не утруждая себя банальной вежливостью, говорят ей, — Отель «Плаза», комната 302. Это тот «постоянный», который раз уже требует тебя.       Грубый смех разрывает её барабанные перепонки на части, и Мэл, морщась, отстраняет телефон от уха, чувству себя непоправимо грязной от всего этого разговора.       — Я сегодня не смогу.       — Не в первый раз уже, — её «менеджер», который просит себя называть именно так, заменяя «ругательное», но правдивое слово на «с», хмыкает и что-то кому-то по ту сторону говорит, заставляя Мэл нахмуриться и заметно напрячься, — Это лёгкие деньги, малышка. Думаешь, проживёшь без них?       «Лёгкие». Девушка кривится и сжимает челюсть. «Лёгкие» — это когда каждый раз боишься за свою чёртову жизнь, которая, как оказалось не стоит ни гроша; когда каждый раз молишься не нарваться на какого-то чокнутого, но всё равно нарываешься, потом что Бог, кажется, выкинул тебя из списка тех, кого стоит слушать, занеся в графу «неисправимые грешники»; когда каждый раз надеешься, что всё закончится быстро и не особо важно «сеанс» или «жизнь»; когда каждый раз закрываешь глаза, пытаясь отстраниться от всего мира, перестать чувствовать, перестать существовать; когда каждый раз забираешь мерзкие зелёные бумажки с прикроватной тумбочки какого-то отеля и чувствуешь себя такой жалкой, сдирая кожу в попытке стереть с себя эту невидимую, несуществующую грязь. Если это всё «легко», то Мэл хочет чего-то «тяжёлого», но не того, что в прошлый раз предложили ей на самом деле — на такое у неё нет ни денег, ни права, скорее даже морального, а не того, которое записано кем-то в огромные талмуды, изучаемые юристами.       — Думаешь, за твою мамашу в этом месяце не придётся платить? И психбольница простит Вам, как постоянным клиентам, все долги? — «менеджер» закашливается, давясь табачным дымом, но, к её сожалению, не задыхается, — Или твоей мелкой сестрёнке не нужно будет вносить деньги за обучение в той дохуя элитной и дорогой школе, а? — насмешка в его голосе настолько явная, что Мэл чувствует, как яд, извергаемый с каждым его словом, разъедает её кожу, — Как там она, кстати? Совсем скоро пойдёт в старшую школу, да? Уже совсем взрослая. Ещё чуть-чуть и можно будет привести к…       — Заткнись, блять, — Мэл почти что шипит, внутри всё клокочет от злости, но она прекрасно знает, что не может срываться прилюдно, не при Бене, стоящем в паре метров от неё, — Я не могу сегодня, ищи другую.       — Ладно, крошка, — «менеджер» быстро отступает, он совсем не из тех, кто стоит на своём, и в этом его единственный плюс, — Но ты помни, что он когда-нибудь всё узнает. И, поверь, ни один нормальный мужик с такой, как ты, не останется. Ведь…       Мэл не дослушивает и сбрасывает. Ей ни к чему эти слова. Эти пустые предостережения. Она проигрывает их в своей голове каждое утро сама, потому что не настолько глупа, чтобы верить, что у неё вообще есть хоть какое-то будущее.       Отец, когда Мэл было пять, ушёл из семьи, подсел на какие-то тяжёлые вещества и, кажется, от их воздействия, позабыл даже своё имя, но, к сожалению, не номер их дома — возвращался пару раз, забирал то, что можно продать, и снова исчезал. Мать, когда Мэл было шестнадцать, окончательно сошла с ума, загремела в больницу сразу же, оказалось, что требуется «особое лечение». Тот ворох диагнозов, который ей поставили, не могут запомнить даже врачи, прописывающие ей кучу баснословно дорогих таблеток от всего на свете, которые решают все проблемы разом, крайней радикально — отключают её воспалённое сознание почти полностью. Денег со сберегательных счетов хватило только на год и то с натяжкой. Пришлось бросать школу и идти работать, чтобы хоть как-то обеспечить себя и младшую сестру — Иви, не дать отправить в детдом которую стоило старшей неимоверных усилий, о которых не то, что говорить вслух — вспоминать страшно. Выбирать не приходилось. Мэл бралась за всё, что попадалось под руку, любая работа, приносящая деньги, позволяющие оплачивать огромные счета за лечение матери, за супершколу Иви, оказавшуюся невероятно одарённым ребёнком, из-за чего потребовалось особенное образование, в котором Мэл не смогла ей отказать, а ещё за свет-воду-квартиру-воздух. Сил бороться за себя не было, как не было и шанса выжить «по-другому»: путь «лёгких» денег пришлось «выбрать» в неполные восемнадцать, чтобы потом через пару лет на новой — очередной — подработке, втиснутой в трещащий по швам график, в котором двадцать четыре час — это не время, встретить Бена и обо всём пожалеть, почувствовать себя по-настоящему жалкой.       Бена, который в своей жизни не сталкивался с проблемой серьёзнее, чем наказание от отца, поймавшего его за курением, и который учится в престижном университете, под словом «работа» понимая что-то возвышенное, высокооплачиваемое и, обязательно, в одном из таких красивых величественных зданий, состоящих, такое ощущение, что из одних окон. Бена, который заставляет Мэл чувствовать себя нужной, важной, особенной, который показывает, что есть другая, «хорошая» жизнь, который заставляет Мэл осознать, насколько она ничтожна в пределах его мира, ей недоступного, и который — однозначно — не имеет и понятия о том, кто она такая на самом деле, строя прекрасный образ в своей голове, не соотносящийся с действительностью от слова «совсем».       Тарелка с ярко-розовым пирожным оказывается на столе, будто сама собой, и Мэл вздрагивает, приподнимая голову, утыкаясь взглядом в белую, наглаженную рубашку парня, устраивающегося напротив.       — Там такая огромная очередь! — Бен ставит на стол напротив себя ещё одну тарелку, — Урвал для себя последнюю булочку с корицей.       Мэл улыбается тому, насколько беззаботно звучит его голос, и тут же мрачнеет, не в силах заставить себя не представлять то, как корица будет горчить на его губах. Она чувствует себя бесконечно виноватой за всё: за то, что позволила ему остаться рядом с собой, за то, что не оттолкнула вовремя, за то, что привязала его к себе, не став отрицать, что они слово на «в» из одиннадцати букв, запретное для неё, за то, что пошла на сделку со своей совестью, за то, что не нашла в себе сил сказать ему и себе «нет». Поэтому не может посмотреть ему прямо в глаза, но желает этого больше всего, потому что в них нет осуждения или неприязни, жалости, преследующей её всю жизнь, или похоти, ставшей частью её работы, потому что в них только она, такая, какой Мэл себя никогда не знала, беззаботная, живая, влюблённая.       — Хей, Мэл, — Бен зовёт её, особо ни на что не надеясь, — Люблю тебя, знаешь.       Он надкусывает булочку и запивает чаем, в то время как она, кажется, задыхается.       Руки дрожат, а сердце сбоит, проклятый рабочий телефон во внутреннем кармане словно раскаляется и тяжелеет.       — Даже, если ты на меня не смотришь, — добавляет Бен так, будто читает сводку погоды из газеты недельной давности.       Мэл давится своей виной, чувствуя себя законченной эгоисткой, раз позволяет этому всему с ней случиться, раз зная, что у неё нет никакого будущего, разрешает кому-то находиться рядом с собой, незаметно утаскивая его следом, в чёрную дыру. Но поднимает глаза на Бена, тут же ловя его взгляд и забывая обо всём, что необходимо ему рассказать: о том, что у них ничего не получится, о том, что она не та, кем он её представляет, о том, что она цепляется за него лишь потому, что это её единственный шанс узнать ту, другую жизнь, которой у неё не может и не должно быть. Мэл не говорит всего этого, потому что Бен — первый, кто обнимает её, не причиняя боли, кто, целуя её, зовёт «единственной», кто думает о ней лучше, чем то, что говорят о ней за её спиной, кто остаётся тогда, когда все остальные уходят, уходили и будут уходить.       — Знаю, — отвечает она.       Бен улыбается счастливо, понимающе, потому что уверен в том, что она точно «Тоже», чем выводит из себя, если честно. Но, когда он переплетает их пальцы, Мэл улыбается в ответ, чувствуя мелкие крупицы корицы на его руках, и совсем не хочет отдёрнуть руку, не боясь такой — этой — грязи, потому что знает, что в его глазах остаётся идеальной, безгрешной, «чистой».       Пусть это всё и неправда — он первый, кому она не в силах сопротивляться. *** hold me, love me, touch me, honey be the first who ever did