Часть 1

Погода была поистине отвратительной. Ветер своевольно бил в лицо, запутывая ее белые кудри. Она подняла глаза, дворец нависал тенью над заснеженной улицей, лишая солнце (которое и так было редким гостем в этих краях) возможности выполнять свою работу на добрые несколько сотен метров улицы. Звон каблуков раздается в коридоре. Зачем такая махина, если из всего изобилия, заняты пару десятков комнат? Она всегда терялась в бесконечных поворотах, то и дело, натыкаясь на ненужный кабинет, а если удача окончательно оставляла ее за пределами дворца, в тупики. Ручка двери проворачивается, испуганная девушка вскакивает со стола, пытаясь отпихнуть от себя полуголого парня. — Не утруждайтесь, я на секунду, — Рейвен, как и полагается ученому, не ведет бровью, осматривая молодых людей, — я ищу кабинет Девятого Предвестника. — А, вам на этаж выше, его кабинет над этим, — девушка пытается одернуть юбку, но она то и дело закручивается на талии, не съезжая вниз по бедрам. — Спасибо, — Рейвен кивает, улыбка невесомо касается ее губ, — у него хороший слух, думаю, вам стоит сменить дислокацию. Дверь с гулким гулом закрывается, и она слышит раздраженный визг девушки. Наверное нужно научиться стучаться. Люди очаровательны в своей незаурядности. Приспичило — уймут низменные желания прямо на рабочем месте. И если так, то к к чему все эти ужимки и смущения? Если это естественно, зачем из секса делать такой секрет? Или загвоздка в том, что их поймали в неположенном для этого месте? Тогда в чем проблема подождать? За столетия подобные мелочи перестали терзать душу Рейвен, поэтому в такие моменты она и впрямь впадала в ступор, пытаясь пропустить через себя обычные человеческие эмоции и мысли. Что-то вроде тренировки для травмированной конечности, чтобы она не атрофировалась. Блуждания по этажам и коридорам уже действительно начали надоедать, раздражение потихоньку теплилось в районе ребер. Очередная дверь. Стук (так видимо правильно делать). — Войдите, — она слышит мягкий мужской голос, и против воли выдыхает, улыбаясь, — Рейвен? — Предвестник выглядит поистине удивленным и то ли тому, что ученая! постучалась! в его кабинет, то ли тому, что она решила навестить его, — не ждал тебя. — Не было в планах, банкир, — Рейвен стягивает с плеч шубу, кидая на стул для гостей, — появилось два вопроса, а на письма ты не отвечаешь. — Должно быть пропустил, — он натянуто улыбается, она отмахивается. — Не нужно, — Рейвен садится напротив, — какой смысл в фокусе, если зритель знает его секрет? — она достает сигареты из своей сумки, — мне интересно, а если я отправлю тебе письмо о том, что я при смерти, нужна твоя помощь, ты тоже проигнорируешь его, ожидая моего личного прихода? — Мне ты точно не напишешь такое письмо, Рейвен, — мужчина откладывает бумаги и облокачивается на свои запястья, — если знаешь секрет фокуса, зачем из раза в раз на него ведешься? — Будто у меня есть выбор, — она усмехается, дым вылетает струйками из носа, — моя работа зависит от ответов на эти два вопроса, следовательно получить мне их необходимо. — Я предлагал тебе работать здесь, — он осматривает ее не стесняясь, прошло почти полгода с последней встречи, — всего пару кабинетов нас тогда бы разделяло, не пришлось бы преодолевать такой путь из раза в раз. — Я бы запуталась в этих бесконечных коридорах, Лоне, — она тоже не стесняется своего взгляда, — путь занял бы столько же времени. Кабинет наполняется приглушенными стонами, с этажа под ними слышится скрип мебели. Рейвен улыбается. — Видимо я их не особо и спугнула. — Я пытался мягко намекнуть, что я все слышу, — Предвестник откидывается на кресле, отпивая кофе, — но что поделать, молодость, — он понимающе вскидывает брови. — Я сказала прямо, — Рейвен зеркалит его движение, жаль только кружки нет под рукой, — видимо и правда, возраст. Будто убаюканные под мелодию женских стонов, они сидят еще несколько мгновений молча. Даже не пытаются скрыть своих намерений, оба знают, чем встреча закончится. Обрывая связь из раза в раз, они всегда возвращались к точке отсчета. Если посчитать «прощай» за все время, проведенное вместе, можно было бы отсчитать жизнь какой-нибудь старушки. Но их труппа, как и говорилось ранее, путешествовала по времени, делая перерывы, но потом вновь врывалась с анонсами. Как и у любого театра у них были каникулы. Сейчас они закончились, и если бы сегодня ноги не привели бы ее к нему в кабинет, через пару-тройку дней Рейвен бы увидела его на пороге своей лаборатории. Ведь в голове уже зрел их новый сценарий. — Если мы говорим о лаборатории в Натлане, то требуется еще несколько помещений для изучения артерий земли, там они особенные, — первый вопрос слетает с ее губ, хотя звучит как уже утвержденный факт. — Конечно, — он мягко отзывается, следя за ее пальцами, сжимающие сигарету. — Около полутора миллиардов моры, — она уточняет, ведь ответ слишком быстрый. — Конечно. — И исследования могут быть неудачными, поэтому никаких заголовков в газетах «Ученые из Снежной начали разработку нового оружия», — второй вопрос, этот звучит уже как условие. — Конечно, — Панталоне вновь улыбается, глаза сходятся в тонкие линии. — Около полутора миллиардов моры, — она вновь уточняет. — Конечно. — Если я попрошу тебя вырезать свое сердце прямо сейчас и положить его передо мной, я вновь услышу это слащавое «конечно», а потом увижу кровавый ошметок? — Даже не знаю, что обиднее: как ты жестоко отзываешься о моей щедрости или то, что ты назвала мое сердце кровавым ошметком, — он легко смеется, — и ты прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, моя дорогая ученая. — Ты замахнулся на местоимение принадлежности, банкир, — она фыркает, туша сигарету. — Это все что ты услышала из мною сказанного? Он поднимается, она даже не удивляется. Чувствует его руки у себя на плечах, крепкие пальцы разминают уставшие мышцы. — Прелюдия? — она смеется и вскидывает голову к нему. — Я просто ухаживаю за бедной женщиной, которая несколько дней потратила на путь, чтобы приехать ко мне в гости, — он откидывает ее волосы вбок, белоснежная шея маячит рябью перед глазами. — Ответил бы на письма — не утруждался бы сейчас, — ее голос становится ниже, оттого что она расслабляет шею, и голова падает на грудь. — Тогда я больше не отвечу ни на одно твое письмо, — пальцы тянутся к замку на ее платье, выверенное движение, на которое уже давно не требуется разрешение. — Ты отвратителен в своей одержимости, Лоне, — она плюет ядом, но он размазывает ее слова по сердцу как бальзам. — А ты энигма, госпожа ученая, — он опускается на колени за ее спиной, целует ее за ухом. — Я даю тебе разгадку из раза в раз, господин банкир, — мурашки бегут по спине, ее почти раздражает реакция своего тела. — А я не хочу играть с подсказками, — стоны с нижнего этажа становятся надрывнее, и они оба тихо смеются. — Старость, Лоне, уже нужно музыкальное сопровождение? — она все еще тихо смеется, чувствуя, как его рука разминает самое уставшее место между головой и шеей. — Я его не заказывал, — в голосе слышна улыбка, — но если жизнь подкидывает лимоны… — Старый, Лоне, — она поворачивается, касаясь его щеки, — раз такие словесные обороты тебе приходят на ум. Она прогнала его в прошлый раз из своей жизни и надеялась, что он станет заключительным. Панталоне был в отражении ее глаз, постепенно тонул в ее желании его. И тяжесть в левой части груди от этого понимания из раза в раз заставляла закрывать перед его носом дверь, когда он по-щенячьи прибегал к ней, виляя хвостом. И, возможно, совсем немного, но она его любила, хоть и избегала страшного слова, боясь даже произнести его в слух. И пусть Рейвен ему этого не скажет, ведь это слишком сильно согреет сердце банкира, а нежная размазня вряд ли будет ее так привлекать. Играть с ним вошло в привычку, и никто так не радовал, как навязчивый банкир, в очередной раз стоящий на пороге ее лаборатории с цветами из родного региона. Она раздраженно закатывает глаза, показательно отбрасывает букет. Но на утро, он гладит ее голую спину, рассматривая как лучи солнца играются с поверхностью граненной вазы. В Ли Юэ произошла ошибка, которой они оба позволили случится. Тот разговор скребся на задворках сознания, молил случится и вырваться в тишину их вечных колкостей. За столько лет взаимных стен друг перед другом, тогда они тонули в искренности, и Панталоне правда был ей благодарен, за то что в тот день она его отдернула, ведь еще бы минута и они бы захлебнулись. Она считала себя антагонистом в их спектаклях, ведь играла на его чувствах будто на скрипке, царапая по струнам фальшивые ноты. Но и он ей не признается, что добиваться ее — единственное, что ему от нее нужно. И ему не нужна ее капитуляция и белый флаг, как только Рейвен сдастся, он скорее всего отбросит ее в кучку ненужных вещиц. Таким он был — отвратительным в своей одержимости, но кроме ее самой ничего не грело его душу. Он поворачивает ее стул, ложится подбородком на ее колени, рука по наитию вплетается в его черные жесткие волосы, обходя серебряную заколку, держащую передние пряди за затылком. — Тебе идет, — голос ее катится бархатом. — Украшение? — На коленях. Он заливисто смеется, губы касаются плотной ткани платья. Его пальцы находят острую коленку, нажимают, ее ноги почти без сопротивления расходятся в стороны. Рейвен поднимается, он хочет за ней, но холодная ладонь придерживает его за плечи немым приказом. Девушка снимает с себя платье, нарочито медленно, смакуя как он облизывает ее взглядом. Вновь садится, отдавая свои ноги в его владение. — Банкир, решил присоединиться к симфонии? — она улыбается, пока его губы плывут по ее бедру. — Решил устроить соревнование, — зубы прикусывают белоснежную кожу, он мысленно уже в завтра, любуется своим творением, — есть еще порох в пороховнице, — он завороженно смотрит как она откидывается на стуле, смех струится по стенам кабинета. Пальцы поддевают черные кружева вокруг ее бедер, тащат вниз, с наслаждением он слушает треск тонкого капрона. Смех сменяется задушенным выдохом, когда его язык без предупреждения широко мажет по горячей коже. Панталоне растирает влажный след на тонкой ткани белья, с удовольствием мычит, когда понимает, что влага не только от его языка. Он ведет носом, ныряя ниже, ей приходится закинуть ноги на его плечи, чтобы не барахтаться в непонятной позе на стуле. — Полегче, банкир, я не соглашалась на участие в вашем соревновании, — Рейвен вновь прерывисто вскрикивает, тонкая ткань уже отодвинута в сторону, и его язык движется без ненужной преграды. — Тогда сдерживайся, — ее передергивает от его голоса, проходящего через занятый рот, — твое право. — Ты хотя бы соблюдай правила приличия, — она на секунду сдается, тихий стон без разрешения вылетает из ее груди. — Не разговаривать с набитым ртом? — Панталоне расплывается в улыбке, притягивая ее ближе, язык толкается в горячую плоть, и она задушено всхлипывает, дергая больно за его волосы. — Заткнись, Лоне, — угроза тонет в скулеже, это смешит. Он не жалеет, не дает возможности сдерживать вскрики и всхлипы, жадно двигает языком, с чувством мнет мягкие бедра. Изредка он отрывает глаза, чтобы захлебнуться видом тяжело вздымающейся груди, обвитой таким же черным кружевом, которое он разорвал на ногах пару минут назад. Ее пальцы тянут волосы, то ли прижимая, то ли отталкивая, и он уверен, что Рейвен сама не понимает, что именно хочет сделать. Девушка мелко вздрагивает, плавится под его руками, будто солнце греет карамельку, не жалея ее топит. Она превращается в идеальное месиво, на узком стуле неудобно держаться, бедра извиваются и ему приходится прикладывать усилия, чтобы удержать и ее, и стул на месте. — Мы пока проигрываем, дорогая, — он шепчет, теплый воздух импульсами бьется по чувствительной точке. — Хочешь обвинить меня в этом? — она изнеможенно смотрит вниз, дергая за его за челку. — Видимо это я плохо стараюсь, мой ангел, — она зажмуривается до белых точек перед глазами, длинные пальцы толкаются в нее, не жалея растягивая ее до сжатых пальчиков на ногах. — Заткнись, Лоне, — девушка загнанно всхлипывает, голос тихий, осипший. — Повторяешься, госпожа ученая, — пальцы прижимаются к верху, наконец выбивая из нее чистый и протяжный стон, — вот, теперь я осознал свою ошибку, — он, не выходя, начинает покачивать пальцами в одной точке. Держать девушку на стуле становится все тяжелее, она мечется как рыба на суше. Панталоне чуть поднимается на коленях, чтобы прошептать ей в губы, — тебе обязательно нужно, чтобы внутри были либо мои пальцы, — она хмурится, зная, как грязь сейчас слетит с его губ, — либо мой член. Рейвен давится стоном, тело прошибает будто током. Девушке кажется, что она плачет, и убедится она в этом только когда прижмет руки к лицу, переживая почти болезненные волны оргазма. Больше всего она ненавидит именно это. Чувствовать его липкий взгляд, когда он упивается ее слабостью, его руки, в некому ненужном успокоении, гладящие дрожащее тело. И этот голос с напускной жалостью и заботой, когда он шепчет ей в шею: — Тише, мой ангел, все хорошо, — она молится, чтобы он не продолжил, — почему ты плачешь? Я сделал тебе больно? Рейвен хочется ударить по его издевательской улыбке кулаком, чтобы кровь чертила узоры на белоснежных зубах. Но она лишь жалобно всхлипывает, ластясь к его рукам. — Не плачь, моя дорогая ученая, — он целует подрагивающий живот, — ты же такая большая умница… — Заткнись… — Ты так красиво кончаешь, у меня дыхание перехватывает… — Заткнись! И эта грязь, пошлость, так не идет его образу, но она липнет приятной сладостью к ее коже. Она ненавидит эту слабость, такую низменную и гадкую. — Мы выиграли, госпожа ученая, — Панталоне отрывает ее руки от лица, наклоняется, шершавым языком слизывает соленые капли с щек, — ты рада? Она жмурится, ощущение теплого языка на коже балансирует на грани тяжелого выдоха и новой волны слез. Минуты длятся бесконечно для обоих, когда она тонет в своей слабости, а он купается в ней же. Но спектакли заканчиваются занавесом. И Рейвен отворачивается, вытирая слезы и слюни со своего лица. Встает, наспех надевает платье. Он садится обратно в свое кресло, делая глоток кофе. Она поворачивается, улыбка вновь колет ей щеки. — И мне нужна новая холодильная камера в лабораторию, — сигарета зажигается в ее пальцах. — Напиши мне об этом в своем письме.