...всей её жизни.

*** Душно. Стены вокруг жмутся к телу, сокращают пространство, заключая Сакуру в бетонный кокон. Дышится с трудом, через раз, будто лёгкие набили ватой. Комната давит своим простором. Здесь слишком много места и мало мебели для неё одной. Сакура устало опускается на футон и прикрывает глаза. Внизу, этажом ниже, меряет шагами древний паркет кухни Саске. В родовом поместье Учиха до жути хорошая слышимость. Почему-то только внутри, словно вместо дерева гипсокартон, или, может, это рефлексы шиноби — неважно, ведь бетонные стены не пропускают ни звука на улицу. Шаги прекращаются, перестав, наконец, мерным стуком капать ей на мозг. Раздражение. Душное и горькое витает в воздухе и воздушнокапельным травит ей лёгкие. Когда она соглашалась переехать, сияя радостью глаз, она особо не задумывалась, что будет дальше. С каждым днём в этом поистине проклятом поместье (что не обошлось без её активного участия) становилось всё душнее и душнее. Старый воздух, пропитанный потерями и кровью, сводил её с ума. Сводили с ума четыре стены её отдельной комнаты и пустой взгляд её названного сожителя. Хотя пустой он только на первый взгляд, может, и на второй, но не более. У неё было много времени, чтобы научиться считывать его настроения с перелива крапинок у зрачков. Узнать, как незримо его глаза меняют цвет и почему. Ей не впервой смотреть дальше фасада отрешения на его лице. Странно, но он вечно забывает выключать за собой воду. Из кранов на кухне и в ванной, везде, где, чёрт возьми, можно, капает вода. Будто сложно закрутить ручку до конца, ведь он знает — Харуно уверена, что знает, — каждая лишняя разбившаяся капля прожигает дырку в её мозгу. И не то чтобы она перфекционистка. Нет. Вокруг неё вечный беспорядок, ведь быть перфекционисткой и любить перфекционизм — это две разные вещи. А ещё он не утруждает себя стиркой. Точнее, не имеет привычки складывать грязную одежду в специальную плетёную корзинку для этого. Бродя иногда по бескрайнему поместью, она легко может наткнуться на чьи-то (интересно, чьи?) штаны или футболку. А ещё он слишком громко ест для такой могильной тишины. Эта тишина — неотъемлемая часть Учиха и этого поместья. Ночами здесь темно, как в гробу, и так же тихо, будто живёт она не с человеком из плоти и крови, а с ожившим покойником в теле человека, который когда-то давно был Саске Учихой. Она для этого дома слишком чужая, в цвете её волос слишком много краски, она аляпистое пятно на глазах Учиха среди сырого бетона. Она слишком не-Учиха для этого места. Сакура не умеет готовить ничего сложнее молочной каши и вечно открывает скрипучие окна настежь. Мелочь за мелочью в копилку их раздражения. Детали, штрихи, по сути неважные вещи, но с каждым днём точка кипения всё ближе. Однажды, и очень скоро, наступит день, когда раздражение в воздухе и крови переплавится в гнев. Он играет с её самообладанием, вкладывает в крохи слов скрытый смысл и держит её на взводе, но Сакура — умная девочка. Она умеет терпеть. Не всех и не каждого, но на самом деле её нервы — некованое железо. А если её — железо, то его — свинец или серебро. Запас его терпения неиссякаем, он безграничен, как безгранична дырявая бездна его глаз, которые ничерта не зеркало души. Они зеркала того, что он хочет показать. Но, на самом деле, это только кажется, потому что чаша переполнена водой, горьким раздражением, и до гнева не хватает всего одной капли. Они медленно, но верно сводят друг друга с ума. *** Сковородка в её руках опасно шипит и плюётся раскалённым маслом. Брызги жгут ей руку, и парочка особо прыгучих капелек попадает ей на щёки. Это её вторая подгоревшая яичница, и, чёрт с ней, переделывать она уже ничего не будет. Обойдётся. Харуно выкладывает скукоженную яичницу на тарелку перед Учиха и вытирает полотенцем руки. Ароматный зелёный чай уже разлит по чашкам. Его — крепкий, как плавленная бронза, без сахара. Её же кипятка толком не коснулась заварка, он полупрозрачный с тремя ложками сахара. Она садится, подобрав под себя ногу, и отпивает из кружки. Напротив неё Учиха источает демонические флюиды, портя её умиротворение. Странно, что в этом месте вообще можно быть умиротворённым. Он раздражённо отбрасывает вилку на тарелку и поднимает на неё взгляд. — Разве тебе не полагается развлечь меня беседой? — Думаю, это не в моей компетенции. Меня не брали в этот дом на роль шута с бубном. — Неужели? И что же тебя подтолкнуло к такому выводу? — Схватываю на лету. Не мне ли лучше всех понимать твои намёки? Она прищуривает глаза и откидывается на стуле. Это что-то новенькое. «Давай же!» — просит она глазами, но ответа на провокацию не следует. — Скучно... Она вздыхает, легко вскакивает со своего стула и, самую малость подвиливая бёдрами, идёт к раковине. На ней его футболка, та самая, которую украла из стирки, когда только переехала в это поместье и стала спать в его ношеных кофтах. Ну, что поделать, этот мерзавец действительно вкусно пахнет. Она триумфально вышагивает к раковине, как вдруг путается в собственных босых ногах и спотыкается. Ухватывается за стиральную машинку, чтобы не упасть, и тарелка вылетает из её рук, разлетаясь на десятки керамических осколков. Харуно видит всё, словно в замедленной съёмке, кадр за кадром отпечатывается на сетчатке, означая её конец. Фамильная посуда Учиха летит на кафель из её рук и рушит звуковой барьер. Стук от кусочков некогда тарелки грохотом звенит в ушах. Стеклянный вакуум их раздражения хрустит и ломается надвое. Сквозь брешь льётся уже другое чувство. Раздражение пахло электричеством, подгоревшей яичницей и сгустком чидори на его пальцах. Оно играло металлическим привкусом на языке. Их раздражение всего лишь начало злости. И сейчас вместе с этой тарелкой разбилось их терпение, так же искря осколками на полу. — Ты можешь хоть что-то довести до конца, не испортив на полпути? Его голос угрожающе тих. Так шелестит пергамент, а не говорит человек. По её скулам ходят желваки. Он нарывается. — Ну да, куда мне... — Действительно, куда? Харуно-чан, ты играешь с огнём. И он недоволен. Она с трудом удерживается, чтобы не закатить глаза. Но ей ли не знать, что это могут быть не пустые слова. — Кидаешься угрозами? Ничего, Учиха, мне не впервой. — Неужели? Они обманчиво спокойны, проводят по чужим нервам так, что появляется флуоресцентное свечение, тасуют контекст, как карты, и играют с чужими предохранителями. Границы дозволенного, лимит терпения. Всегда интересно, где заканчивается чужая человечность. — Да, Саске, нелепо кидаться пустыми угрозами. Если хочешь что-то сказать или сделать, действуй. И эти слова словно поджигают фитиль. Они распаляются всё больше и больше, а стены кухни впитывают их крик. Её невысказанные обиды, что не замолить одним «прости», его годами копившиеся слова к ней и далеко не воспевания о любви, как того хотелось. Ярость слепит их глаза и разум, они ещё не раз пожалеют о брошенных, как оружие, словах. Сегодня их страшный суд, последняя битва, после которой конец или возрождение. Они говорят резко, словно отстреливаясь. И эти пули попадают в цель. Ведь они шиноби. Их этому учили всю жизнь. — Я могу сделать с тобой всё, что угодно! Ты никто. Лишь ещё одна из бесконечных безликих. Я волен творить, что захочу, и твои кулаки не помогут. — Знаю! Я ощутила это в полной мере, поверь мне. И просто интересно, что ещё хуже ты можешь сделать, перестав кидаться пустыми словами. И как далеко сможешь зайти. Что-то подсказывало, что предохранителя нет. Есть только жестокость. Яростная и всеобъемлющая, вкроенная ему в череп. Он порывисто вскакивает с места и делает пару шагов к ней, и она могла поклясться, что на долю секунды в его руке мелькнуло чидори! Харуно инстинктивно пятится назад, пока не упирается в стиральную машинку позади. Рука сама собой прижимается к солнечному сплетению, туда, куда много лет назад прикасалась его рука, протыкая её насквозь. Сейчас там всего лишь рубцеватый шрам от ключицы до середины живота. Он давно уже зажил и почти перестал ноюще болеть. Почти. И Саске, наверное, читает в её взгляде что-то такое, что заставляет его опустить взгляд и, растеряв весь пыл, начать пятиться к выходу. Потому что взгляд у Сакуры был страшный. Чакра невольно скопилась в кулак, она напряглась, готовая защищаться, и смотрела на него... Смотрела так, как смотрели на него многие в деревне после его оправдания. Оправдание — это только на бумаге, оно просто условность, жители Конохи помнят каждый грех за спиной последнего из клана Учиха. И верить ему никто больше не собирается. А Харуно... Её не за что винить. Саске прячет кулаки в карманы домашних штанов, ведь она не должна увидеть, как трясутся руки. Глупо всё это. Не нужно было её звать. И вдруг туман перед глазами Сакуры рассеивается. Она смахивает воспоминание —далёкое, но живое, она легко может вызвать его перед глазами. Смотрит на его опущенные плечи и осознание собственной глупости приходит вместе с горечью. Это ведь Саске. Её любимый, загадочный принц Саске-кун. Человек, которым начиналась и заканчивалась её жизнь. Мальчик с фотографии, чуть повзрослевший, сменивший причёску и научившийся жить, но это всё же он. Саске. Весь её чёртов мир. Слова вырываются прежде, чем она успевает подумать. — Стой! — она хватает пустой болтающийся рукав — Не уходи. Я люблю тебя. Он весь каменеет, а потом поворачивает голову к ней. И смотрит на неё совсем не как тот-самый-мальчик. — Ты повторяешься. — Я люблю тебя. — Мне это не нужно. Ни ты, ни твоя любовь. И ты это знаешь. Её заново отстроенный мир снова трещит по швам. Но на этот раз она не будет плакать. Не маленькая. — Я в курсе. И ты понимаешь, что это правда, и сам чувствуешь не меньше. Просто пытаешься меня уколоть. Я знаю твои игры. — Знаешь? Мои игры? —он иронично изгибает бровь и смеряет взглядом, каким смотрят на назойливых насекомых. — Это не игры, Харуно. Ты изменилась, научилась сносить стены и доставать людей с того света, выучила пару дзюцу и повысила ранг. Кто-то сказал бы, что ты повзрослела. Но ведь я знаю, вижу, что ты осталась той самой маленькой девочкой с наивной верой в сказки. С наивной верой в любовь. — Я верю не в любовь, а в тебя. И всегда верила. Страшный гортанный смех звенит в комнате и впитывается в стены. — Веришь в меня? Это сумасшествие! Думаешь, сможешь перевоспитать? Растопить колючий лёд у сердца и портрет Снежной Королевы из стёклышек у меня в душе? — издевательский тон режет по ушам,— Переделаешь плохого мальчика на свой лад и изгонишь чертей святой водой? Её не хватит, малышка. — Любовь не лекарство. Я в курсе, можешь не стараться. Дело не в переделывании или в чём-то ещё. Я бы не хотела менять в тебе ни чёрточки, ведь это уже будешь не ты. Я полюбила Саске Учиха. Целиком. И я тебе не "малышка". Внутри у Сакуры всё рвётся и жжёт. Между ними горят последние подвесные мосты. Если она не достучится до него сегодня, что-то подсказывает, что это будет конец. Конец того, что и не начиналось. И в этот раз будет больнее, чем в тысячи раз до. — Это абсурд! Чёртов стокгольмский синдром! Тебя впору лечить! Я пытался тебя убить тысячу раз. Один раз даже почти получилось. Ты мазохистка, если всё ещё пытаешься доказать, что любишь! В глазах собирается влага, ком подступает к горлу, но она говорит. Она выскажет всё, и, чёрт возьми, он ей поверит! Слёзы держатся на ресницах из чистого упрямства хозяйки. — Ты говоришь, что это абсурд. Смешиваешь меня с грязью, топчешь, унижаешь и делаешь ещё много такого, после чего нормальные люди убегает в страхе. Ты чуть не убил меня! Клановые гендзюцу, ад на земле. Я горела изнутри и снаружи. Словно сама судьба говорила: «Прекрати!», — она подносит его руку к ране рядом с сердцем, там, где насквозь прошла его рука. И своим взглядом проникает далеко за глаза. — И всё же... Ты причинил мне столько боли, что, казалось, с ней невозможно жить. Ты уничтожил меня, понимаешь? Но я действительно была рада твоему возвращению. Я жизнь положила на это возвращение! Любовь не панацея, а ты не больной, чтобы тебя лечить. Шрамы на сердце не заживут никогда, а ты не будешь тем, о ком я мечтала в детстве. Я это поняла. Я прекрасно знаю, что меня одной не хватит, чтобы стереть следы, оставленные жизнью. У меня не хватит ни сил, ни чакры, я никудышный медик в этой области. Я никогда не смогу заставить тебя себя полюбить. Привязать, исправить. Не смогу. Наша любовь всегда была игрой в одни ворота, а на футбольном поле стою одна я. Но, Саске. У меня на лбу символ человеческого бессмертия, я смогу это вынести. Потому что, несмотря на всю дурость, я люблю тебя. С минуту он стоит и словно впитывает её слова. А потом притягивает её к себе, и Харуно оказывается в тёплых пахучих объятьях. — Хорошо, — шепчут ей в волосы, — но пеняй на себя. Когда-нибудь потом она научится терпеть. Его отлучки перестанут резать по живому, а звенящее молчание в семейном поместье превратится в обыденность. Когда-нибудь у неё будет дочка. Дочка, которая будет сомневаться в том, она ли её мама. Когда-нибудь она перестанет быть шиноби. Сложит кунаи на антресоль и вместо миссий будет ворковать над дочкой. Когда-нибудь она потеряет себя. Она жила с мыслью, что она шиноби, куноичи и ирьёнин. Из всего перечисленного списка с ней останется только последнее. Говорят, невозможно перестать быть шиноби, рефлексы и призраки всегда будут тенью на позвоночнике, и это правда. Можно отказаться от профессии, но не от своей сути. Когда-нибудь она научится выбирать людей и видеть их настоящие мотивы. Когда-нибудь она захочет пережить всю свою жизнь заново. Стереть ластиком ошибки, нажать кнопку «перезапуск» и забыть всё это, как страшный сон. Когда-нибудь она станет затворницей и домоседкой, её лучом в оконце станет дочка Сарада, и она разучится мечтать о складной семейной жизни и миссиях. Научится жить с тем, что есть, пожинать плоды девичьей дурости и наконец отпустит пустые надежды. Ведь от них только больнее. Когда-нибудь она привыкнет. Привыкнет и перестанет выяснять с ним отношения и кричать-кричать-кричать от собственного бессилия. Когда-нибудь, через много-много дней и лет, она пожалеет о том решении, что приняла сегодня. Когда-нибудь... А сейчас она будет греться в его руках и считать себя самой счастливой девушкой на свете.