ПОТЕРЯННАЯ ДУША

      Девушка на перроне       Город остался позади, теряясь посреди пустынной местности. Несколько одиноких деревьев смущенно замерли в стороне, прикрывая нагой стан густой листвой. Трава издалека отдавала золотом. Беспечные муравьи лениво пересекали дорогу, нисколько не боясь грозных, смертельных колес. Несмотря на близость границы, машин здесь было немного. Лишь где-то вдалеке чуткий слух мог уловить знакомые звуки, аккорды давно забытых сигналов, которые в последнее время звучали все реже.       Трасса казалась и на самом деле была заброшенной, постепенно погружаясь в сухие объятия песка и земли. Редкие путешественники по незнанию выбирали ее, чтобы добраться до таможни, но очень быстро понимали свою ошибку: дорога резко обрывалась, ведя в никуда. Лишь самые глазастые могли рассмотреть вдалеке небольшое строение, напоминающее перрон. А чуть в стороне и саму границу — массивный ангар, который жадно глотал легковые машины, выплевывая их уже на другой стороне. Дорога там была неровная, грубая, словно собирали ее ночью, в маске для сна, чтобы не видеть — сложился пазл или нет.       Песок хрустнул под ногами, эхом разнося треск по пустоши. Удивительное место, где бессердечно выжженная солнцем земля соприкасалась с нежным цветением весны.       Дорога оставляла позади себя лишь недоумение и бесконечные вопросы. Вопросы, на которые невозможно было найти ответы. Лишь шаг за шагом, идя вперед, можно было попытаться потянуться к ним. Остаток пути пришлось преодолевать пешком: медленно переставляя ноги, потягивая за собой бремя неизбежности.       В стороне осталось и небольшое поселение. Всего несколько ветхих домиков, больше похожих на сказочные хижины, нежели на строения современности. К ним вели узкие тропинки сквозь дивные сады. Деревья тянулись гибкими ветвями к окнам, защищая от палящего солнца местных жителей. Ведомые любопытством, они липли к запотевшим стеклам.       Старались высмотреть одинокого путника, медленно перебирающего ногами.       Шаг за шагом, неторопливо, человек направлялся в сторону перрона. Под тяжестью прожитых лет плечи опустились ниже. Голова склонилась вперед, словно человек пытался углядеть что-то на земле. Но солнце мешало, паля неистово, безбожно. Приходилось щуриться, тянуть руки вниз, а затем пытаться выпрямить исстрадавшуюся спину. Непросто было осилить этот бесконечный путь.       Таможня, оставаясь где-то там, терялась в песках. Отдаленные окрики, веселый хохот, недовольные гудки — все сливалось воедино, в общий гомон, который превращался в белый шум. Горячий ветер подхватил песок, бросая его под ноги и отвлекая от звуков.       Разбитые ступени, ведущие на перрон, шуршали под ногами от обилия мелких камней. Табло, которое вяло покачивалось от касаний беспощадного ветра, заметно потрепалось со временнем. На нем еще хранились записи от руки, сделанные когда-то очень давно. В те дни, когда поезд на перрон подъезжал в одно и то же время. Каждый день. Когда вереница вагонов бесшумно скользила по сухой местности, едва касаясь призрачных рельс.       С тех пор минуло несколько столетий. Горячий песок жадно поглотил проложенные пути, оставив лишь незначительные тонкие полосы металла, которые блестели на солнце, напоминая о себе. Словно давно забытый образ чего-то вечного и могущественного, но так легко отброшенного в прошлое.       Потрепанный перрон наводил ужас. Обшарпанные перила, асфальт, который не раз топтали человеческие ноги. Следы от скамеек, которые когда-то сокращали ожидание, не давали физически устать. Которые, возможно, были с навесом, который легонько покачивался на ветру.       Поездов давно никто не ждал. Жизнь вокруг перрона остановилась. Даже с границы сюда никто не доходил. Незачем. Пустые, раскаленные развалины, где ни спрятаться, ни дух перевести. Лишь жалкое напоминание о некогда полезном месте. Правительство даже не смотрело в эту сторону, не было повода. Граница есть, таможня работала, а значит все отлично. Незачем тратить ресурсы на иллюзию, никто уже давно не пользовался поездами. Они вымерли, как динозавры. Метеоритом стали новейшие самолеты, что распахнули крылья, как орлы…       ***       Он появился неожиданно. Не издав ни звука, огромный и важный, поезд вздрогнул и замер, слегка качнувшись. Притих, мягко распахнув створки, словно десятки голодных ртов.       — Добро пожаловать, госпожа Ирэн.       Проводница, стоя в дверях, улыбалась. Ровные, белые, словно первый снег, зубы сверкали в лучах горячего, ненасытного солнца. Оно будто проводило раскаленным языком по коже, оставляя покраснение. Касалось шеи, затрудняя дыхание. Жар сковывал горло, впитывался, пробуждая пламя внутри. Произносить слова больно.       Больно было и смотреть перед собой.       Ирэн подняла затуманенный взгляд, медленно скользя им вдоль стального гиганта, похожего на гусеницу-трансформера. Крошечные окна походили на глаза, мелкие и разбросанные вдоль длинного, бесконечного тела. Металлические заплатки заменяли двери, а ступени больше напоминали клыки, вросшие в кожу с разных сторон.       Проводница продолжала улыбаться. Странно и неестественно.       Можно ли было назвать эту улыбку вежливой? Живой? Настоящей?       Время растворилось в раскаленном песке, растаяло, словно кусок деревенского масла, смачно брошенного на свежие блины. Стекавший жирными струйками по сочным слоям прожаренного теста.       Ирэн оглянулась, возможно, искала что-то. То ли позабытые вещи, то ли собственную тень, ловко похищенную светилом. На перроне больше никого не было, в руках пусто, пальцы то и дело сжимали воздух: горячий, сухой. Она снова оглянулась, медленно обвела взглядом пустошь. Мутные глаза отразили яркий свет, зрачки впитали тепло, как губка. Наполнились лучами солнца, которое расплавленным золотом поглотило радужку. Сквозь жгучую лаву проступили два живых огонька: темных, подобно глубокой ночи.       Первый шаг ей дался тяжело: пришлось высоко поднять ногу, чтобы зубья чудища не вспороли кожу. Вторая ступня плавно опустилась рядом с первой. Босая, Ирэн удивленно ощутила прохладу металла, будто кубиком льда мазнули по губам. Еще один шаг, за ним еще и еще. Взгляд немного прояснился, туман рассеялся. Идти стало легче. Она расправила плечи, смахнула песок с рук и колен, слегка качнула головой. Из густых волос цвета горной ржавчины посыпались последние песчинки.       — Госпожа Ирэн желает чай или кофе? — Голос проводницы прозвучал ровно. Эмоции не касались идеального лица. Не было в нем изъяна, как будто сама вселенная создала ее специально для этого поезда. А как еще появлялись на свет проводницы? — Может быть — горячее молоко или сок?       Ирэн провела ладонью по холодной двери своего купе. Подушечками пальцев надавила на металл, затем сжала ручку, округлую и твердую. Опустила ее вниз и сделала вдох. Все казалось таким родным и знакомым.       Словно она жила в этом поезде.       Словно не покидала его никогда.       — Я хочу сок. Со вкусом завтрашнего дня, — прошептала она в никуда, не оглядываясь и не смотря на ту, что покорно застыла за спиной. — Куда мы едем?       — По ту сторону пустоши, госпожа Ирэн.       Проводница удалилась так же беззвучно, как и появилась вместе с поездом. Вагон плавно качнулся, переминаясь с одних колес на другие, будто бы взбираясь на рельсы и оседая на них. Ирэн представлялся кот, сытый, большой, который карабкался на табурет и ерзал, пока устраивался поудобнее. А затем начинал мурлыкать, издавая легкую вибрацию, которая и качала стул. Ровно так же качался и вагон.       Ирэн села у окна и позволила себе вытянуть ноги. На лице, худом и загорелом, проступила тень страха, боязнь возможной боли. Но нет, ничего не произошло. Мягкие пятки, нежные, как щеки младенца, коснулись кожаного сиденья.       Ирэн протянула руку, провела ладонью по ноге вниз, затем вернулась обратно. Никакой боли, лишь фантомные всплески на дне сознания. Словно когда-то очень давно она чувствовала что-то.       Что-то иное, плохое.       Поезд мягко покачивался на рельсах, как толстая гусеница, лапки которой превратились в гибкие колеса. Крошечными пальчиками она цеплялась за металл, заставляя вагоны послушно тянуться следом. Будто довольный и упитанный господин, что вразвалочку идет домой, поезд следовал привычному маршруту в никуда. Сухие, выжженные земли не заканчивались.       Они миновали таможню, которая серой крышей нависла над землей, поглощая одну машину за другой, и выпуская целые автобусы. Словно перерабатывала внутри себя, трансформируя и придавая новый облик и окрас. Миновали они и вереницу одиноких деревьев, которые замерли в ожидании чуда — редкого в этих краях дождя.       Ирэн окинула взглядом купе. Цвета нежных лепестков роз, оно напоминало утробу матери, где каждый чувствовал себя защищенным. Возможно, для этого и был подобран окрас, чтобы успокоить тревогу в сознании, расслабить уставший мозг. Сиденья были мягкими и одновременно упругими, будто свежее мясо, обтянутое тонкой кожей. Надавливаешь на него, и оно проседает глубже, но ты и не проваливаешься.       Улыбнувшись своим мыслям, Ирэн прикрыла глаза. Всего на одно единственное мгновение, чтобы запечатлеть его, запомнить таким, каким узрела.       — Ваш сок, госпожа Ирэн.       Проводница стояла в дверях. Но ведь они были закрыты! Или она не повернула замок и забыла? Может у проводницы есть свой особый ключ?       — Благодарю вас… — Пассажирка подняла брови. Слегка. Немой вопрос застыл в глазах цвета мутного болота.       — Брам Квал, — представилась проводница, склонив голову. Это странное движение напомнило Ирэн об этикете древних времен, когда положено было кланяться в три погибели. Дети солнца до сих пор следовали правилам предков, но она уже очень давно нигде не была. Связанная по рукам и ногам путами бессердечного времени, Ирэн только сейчас почувствовала свободу.       Брам поставила высокий стакан на круглый стол, что находился посередине купе, разделяя два сиденья. Под окном, совсем маленьким, стояло одинокое кресло.       Ирэн протянула руку и коснулась пальцами гладкой посуды. Напиток внутри оказался прохладным, а вкусом напомнил ей лето, утреннюю росу и россыпь звезд на небе: вечер, переходящий в утро, которое превращалось в новый день. Жидкость была сине-голубой, блестящей и одурманивающей.       Ирэн залпом допила сок, еще несколько мгновений смакуя и причмокивая влажными губами. Пара капель стекла по подбородку, улизнув от пальцев, и поползла вниз по шее. Девушка поднялась на ноги, удивленно осматривая купе и вышла, едва коснувшись руки проводницы. Та застыла в ожидании.       Не совсем понимая, что именно она делает, Ирэн двинулась вдоль коридора, минуя плотно прикрытые двери других купе. Остановилась напротив самого последнего. Нежно-розовое, с оттенками сочного персика и нектариновыми пятнами, оно привлекло внимание девушки. Заманило ее в свою утробу.       — Куда держит путь госпожа Ирэн?       Брам снова стояла рядом, но порог не переступала. Давала возможность осмотреться, облюбовать это место.       — Далеко, — отозвалась босая пассажирка. — Я должна успеть. Не могу опоздать.       Проводница кивнула. С пониманием и принятием, будто запоминая.       — Я не могу опоздать, — повторила Ирэн, обернувшись и судорожно вдыхая. Губы цвета спелого граната дрогнули. Влажные после сока, они наверное еще и блестели под освещением купе. Смотреться должны были красиво. — Не могу.       Проводница снова кивнула.       — Поезд довезет вас, госпожа Ирэн, — проговорила Брам. — Может быть чай или кофе?       — Чай, пожалуйста.       На этот раз слова слетели с губ просто, без излишних прикрас. На душе стало теплее, словно Ирэн оказалась дома. Прижавшись к мягкой стенке купе, она прикрыла глаза. Дрема, легкая, как перо ангела, не принесла облегчения, но подарила выдох свободы. Еще один. Ирэн снова вытянула ноги, на этот раз не планируя срываться с места.       Чай уже дымился на столе. Пар рвался вверх, кокетливо касаясь розового потолка и заставляя тот вздрагивать и ловить мурашки. Ирэн хорошо знала эти ощущения: отец обожал доводить ее до хохота, шумно дул в шею и живот, щекотал, а затем сбегал в соседнюю комнату. Пар напомнил ей дыхание отца, живое и горячее. Его сильные руки всегда крепко и уверенно держали ее, не давая упасть.       Дотянувшись до большой кружки, Ирэн осторожно сделала глоток. По привычке, она сперва коснулась напитка самым кончиком языка, пробуя. И только потом рискнула сделать небольшой глоток. Вкус миллиарда лепестков, самых дивных и различных, смешался с ароматом цитруса и специй. Удивительная смесь заставила Ирэн широко распахнуть глаза, когда поезд мягко качнулся и замер. Вагоны едва ощутимо дрожали, вдыхая и выдыхая, подобно легким.       За окном не было перрона, не было и намека на город или какое-либо поселение. Вокруг царила пустота, наполненная одиночеством и болью. Безысходность, как старая, влажная тряпка, не стиранная годами, душила затхлым запахом. Песок, словно забытое древнее золото, сверкал под лютым солнцем. Оно не покидало пост ни на мгновение, невзирая на прошедшие часы пути. Вцепившись в небеса, светило уверенно заполонило собой все пространство. Где-то вдалеке показались робкие тучи, но, смутившись, быстро ретировались, будто их и не было.       Поезд не двигался, продолжая дышать вагонами. Окно запотело, купе слегка сжалось, в ожидании чего-то необычного, а может и ужасного. А может даже и прекрасного?       Ирэн допила чай, но продолжала сжимать в ладони кружку. До ее слуха донеслись первые голоса. Весь поезд был погружен в волшебный сон, и только два голоса: детский и мужской, — нарушили эту тишину.              Мужчина в вагоне       — Я не хочу туда ехать! — воскликнула девочка, влетая в купе первой. Румяная, словно поросенок перед Рождеством, она насупилась и села у окна. Мужчина в твидовом костюме и с пышными усами вошел следом. Его появление было подобно рассвету: теплому, долгожданному, дарящему новый день. — Мы должны найти ее!       — Уже все решено, малыш, мы не можем сдать билеты.       Мужской голос походил на бархат, который ласково касался кожи на шее, скользил вверх и вниз, замирал под ухом. Шептал слова, теплые, как плед в зимний вечер.       Девочка же не реагировала. Она скрестила руки на груди, отвернувшись к окну. Исходящее от нее негодование походило на лаву, обжигающую, смертоносную и поглощающую все вокруг себя.       Ирэн улыбнулась, разглядывая недовольное создание. Вспоминала и себя в этом возрасте, когда только и делала, что топала ногами, визжала и барабанила кулаками по ноге отца, убегала от бабушки. Не сидела на одном месте, не слушалась взрослых. Так же любила отворачиваться и смотреть в другую сторону, чтобы не видеть упрека в глазах отца.       Мужчина вздохнул, но не стал ничего говорить. Его взгляд, ласковый, как первые лучи солнца, скользнул по дочери. Девушку они оба словно не замечали. Но Ирэн была этому рада. Семейные сцены не нравились ей от слова «совсем»: особенно, когда родители пытались достучаться до чад в надежде, что те услышат мудрые речи. Но это ведь дети — нежные создания, вечно себе на уме, уверенные в собственной правоте. Мир малышей всегда полон красок.       Ребенок тихо фыркнул, как маленький паровозик, не поворачивая головы. Ее можно было понять: когда капризы не выполнялись, хотелось злиться. Крики, слезы и истошные оры — не работали.       Мужчина нежно дотронулся до макушки дочери, склонился для поцелуя. Девочка не шевелилась, продолжая дышать собственными обидами.       — Скоро мы увидим маму, — пообещал он тихо, боясь растерять слова, выпустить их на волю раньше времени. — Она будет нас ждать.       — Не будет, — упрямо ответила девочка и сжалась, прячась в углу сиденья. — Не хочу! Не хочу! Не хочу я ехать! Хочу найти Евангелину!       Отец ничего не сказал, прекрасно все понимая.       Понимала и Ирэн, чьи глаза наполнились сочувствием. Ее переполняли ностальгия, сожаление и чувство потерянного времени. Когда-то давно, еще совсем маленькой девочкой, она наделала глупостей, которые не могла простить себе сейчас. Ее душа, истерзанная мыслями, металась внутри тела, запечатанная и умирающая.       Взгляд печальных глаз скользнул по девочке, а рука сама потянулась к ней, но Ирэн вовремя опомнилась. Не мать она, не тетя. Никто. Не имела права прикасаться, говорить и уму-разуму учить. У девочки был отец, но так хотелось вмешаться и помочь. Лишь силою воли Ирэн отодвинулась, села поглубже на сиденье и обняла себя руками. Не могла она спокойным взором смотреть на ребенка, что так напоминал ее саму давным-давно.       А девочка все хмурилась, покачиваясь в такт вагону. На шее у нее болтался кулон, маленькое сердечко, синее, как в каком-то старом фильме. Оно еще переливалось так странно, как будто внутри хранилась вода. Хотя, почему бы и нет? Наверное, подарок отца, в цвет его глаз.       — Может быть вкусного обеда желает дитя? — Брам Квал улыбалась в дверях белоснежной улыбкой, которая ничего не выражала. Она просто была, как вселенная, как звезды на небе, как губы на лице. Так была и улыбка. Без эмоций, но взгляд старался поменяться. Глаза немного метались, как будто проводница искала внутри себя что-то очень важное, полезное, но не находила.       — Благодарю, обед не помешает, — ответил мужчина. Пышные усы дрогнули, выдавая улыбку. Добрую, искреннюю, настоящую. Брам Квал с интересом наклонила голову вперед, как будто бы разглядывая изгиб губ и повторила его точь-в-точь. Возможно, это был ее особый ритуал знакомства, Ирэн не знала.       — Я не откажусь от обеда, — вставила она. Еда. Ирэн причмокнула губами, сохранившими остатки влаги. Чай был допит, но его вкус и аромат не покидали. Ирэн даже глаза прикрыла, чтобы удержать приятные ощущения, не отпускать их еще немного. Внутренне она сложила ладони вместе, образуя шар, и спрятала там вкус. Чтобы вернуться к нему потом, попозже, снова лизнуть воздух и вспомнить, каково было ей в то мгновение.       Брам Квал принесла поднос: большой, цвета первого яблока, еще не спелого, но уже подбирающегося к этому этапу. Три тарелки, три наполненных стакана. В каждой внушительные порции всякого разного, чтобы распробовать. В самом центре лежало нечто розовое, такое нежное на вид, беззащитное.       — Что это? — Ирэн смотрела на нечто с любопытством, не испытывая отвращения или страха. Брам Квал улыбнулась, на этот раз более естественно.       — Это наше фирменное. Особый сорт, редчайший. Только в этом вагоне и только для вас, госпожа Ирэн, — проговорила проводница, чеканя каждое слово, как будто лично подбирала их в словаре. — Это маринованная медуза.       Ирэн наклонилась вперед, касаясь пальцем ценного деликатеса.       — Почему только для меня?       Мужчина не проявлял к ней интереса. Лишь однажды удостоил взглядом, сперва тарелку, а потом и ее саму, но не сказал ни слова. Его заботила дочь, которая теперь отказывалась есть.       — У нас существует поверье, что есть определенные гости, кого стоит угощать этим. Тела, чьи души неспокойны, получают шанс сделать вдох и выдох.       Ирэн посмотрела в глаза проводнице, но не увидела никаких намеков. Откуда та могла знать об ее душе, о тех метаниях и боли, неуверенности и сомнениях? Откуда бы она узнала про неспокойное состояние, если только не видела насквозь?       Страшно, глупо, нелепо и непонятно.       Девушка перестала смотреть по сторонам. Отец сумел победить упрямство дочери, соблазнил ее вкусной хрустящей корочкой мяса, приговаривал что-то ласковое и рассказывал о каких-то дальних странах. Там жили только дети и они правильно питались, ели много и вкусно, пили соки и лимонады, жили своей жизнью. Но не было там взрослых, которые бы помогли им. Вот и приходилось детям жить на улице, накрываясь коробкой, чтобы спастись от дождя.       Ирэн слегка поморщилась, как от резкой головной боли. История эта казалась ей знакомой. Настолько, что девушка словно вживую видела эти потрепанные коробки, промокшие от настойчивых капель дождя, сметающих все на своем пути. Ей мерещились сотни и тысячи пар глаз, полных отчаяния, боли, где-то даже надежды. Тихие всхлипы, слабые стоны. Хотелось помочь всем и сразу, но стоило Ирэн сделать хотя бы шаг, как иллюзия рассеивалась.       Она отправила в рот сочно поджаренную картошечку, такой блестящей и хрустящей, с золотящейся от масла корочкой. Мелко-мелко нарезанная зелень, щедро посыпанная сверху, напоминала прощание осени с летом. Словно теплая пора еще пыталась о себе напомнить, но сентябрьская роскошь уже вступила в свои законные права ветреного наследника. Изумрудная пыль казалась лишь жалкой попыткой передать привет.       — Я не хочу это есть! Я не хочу слушать эти глупые истории!       Ирэн подняла глаза, посмотрела на ребенка, который вновь насупился. Ей послышались знакомые нотки. Все в этом купе напоминало о прошлом, как будто специально. Как будто само купе являлось шагом назад, в детство. Девушка помотала головой, попыталась отогнать наваждение. Ей не хотелось туда, не хотелось снова прикасаться к тому, что давно сгинуло в дебрях памяти.       Чувствуя себя чужой в этом мгновении времени, Ирэн хотела уже встать и уйти. Покинуть купе, спрыгнуть с поезда на ходу, чтобы погрузиться в пучину небытия.       Но перехватила взгляд ребенка.       Большие, нет — огромные глаза, наполненные светом и невинностью, не тронутые взрослыми проблемами, не познавшие боли утраты и горечи расставаний. Глаза, как утреннее море, прозрачные и чистые, не омраченные грязью. Девочка, как сам свет во плоти, озаряла собой все вокруг, делая мир ярче и теплее.       И Ирэн осталась, обнимая себя руками.       — Гавань Разбитых Сердец, — объявил ровный голос проводницы. Он разнесся по всем вагонам, напоминая о движении поезда. Они по-прежнему неслись вперед, рассекая время и пространство, дыша каждым вагоном, меняя образы за окном.       Ирэн вышла в коридор, опираясь ладонями на поручень. Холодный, как первый лед, он легонько подрагивал. Словно ему самому было не по себе. Девушка провела подушечками пальцев по металлу, нежно поглаживая. Почувствовала, как дрожь утихла.       Поезд распахнул свои голодные двери, но на перрон никто не вышел. Ирэн видела лишь полупрозрачные силуэты, которые медленно направлялись в их сторону. Внутри каждого алело нечто непонятное, смятое, поломанное.       — Кто это? Что это?       — Разбитые сердца, госпожа Ирэн. Эти души вкусили всю боль разбитого сердца, и не нашли в себе силы двигаться дальше. Они так и не поняли, что на одном человеке свет клином не сошелся, — Брам Квал говорила четко, но без эмоций. Будто выучила простые истины, которыми охотно делилась. — Они не знают, что поломанное сердце можно исцелить.       — А у вас оно разбито? — Ирэн повернула голову в сторону проводницы.       — У меня — нет. Но ваше, госпожа Ирэн, на грани.       Девушка склонила голову набок.       Силуэты приблизились, стали подниматься в поезд, но в другой вагон. Дрожь прошлась по всему составу, давая пассажирам прочувствовать шлейф печали.       — А это кто? — Но проводница уже ушла.       Из поезда вышла девушка. Нет. Это была молодая женщина.       Золотистые волосы развевались на ветру, еще слабом и неуверенном, но с характером погодного хулигана.       Она подняла голову, вскинула глаза и посмотрела на яркое, палящее солнце. Лучи лизнули ее зрачки, обжигая, но женщина не среагировала. Тонкое, хрупкое тело словно начало растворяться, теряться за пределами вагона.       Ирэн прильнула к окну, жадно всматриваясь в незнакомку. Та повернула голову и улыбнулась. Грустно, с болью, с затаенной обидой. Словно именно она, Ирэн, была во всем виновата. Но нет. Они даже не были знакомы. Девушка была уверена, но на одно мгновение ей показалось, будто она видела уже этот взгляд, брошенный через плечо. Может быть давно, очень давно.       — Госпожа Агата покинула поезд! — объявила Брам Квал и прошла по коридору, проверяя купе. Остановилась рядом с Ирэн, вместе с ней смотря на женщину, которая сошла.       — Почему она вышла здесь? — спросила девушка, не поворачивая головы.       — Иногда самые близкие люди причиняют самую сильную боль, — ответила Брам Квал будничным голосом того, кто учил наизусть большое стихотворение. Без выражения, без чувств. Она произносила слова, складывая буквы вместе как математик числа. Одна подходила другой, вторая — третьей. Так до бесконечности. — И приходится уходить, чтобы мир не рухнул окончательно.       Ирэн не понимала. Ничего не понимала. Уверилась лишь в одном — незнакомка была ей знакома. Имя женщины ни о чем не говорило, но тому виной память, которая не держала ничего.       Девушка прижала ладонь к окну. Оно оказалось живым, теплым, мягким. Легонько прогнулось под прикосновением, сохраняя отпечаток руки.       — Почему ты уходишь? — крикнула Ирэн, не надеясь, что женщина услышит.       Она и не слышала, но запоздало повернула голову снова, ища кого-то глазами. Взгляд сочно-зеленых, по-ведьмински прекрасных глаз, скользил от одного крохотного окна к другому. Но никого не находил. И тогда Агата вздохнула, оседая прямо на перрон. Она сложила руки на коленях, грустно теребя тонкие, полупрозрачные пальцы.       — Я не хотела тебя бросать, — зашептала она громко. Ирэн слышала ее даже через закрытое окно, через вечность, что их разделяла. Слышала и смотрела, жадно ловя каждое движение губ.       Поезд вздрогнул, зашевелился, ожил. Готовился двигаться дальше, но Ирэн так сильно хотела узнать, в чем же дело, что бросилась к выходу. Двери упрямо не открывались, не поддавались ее настойчивым ударам кулаками.       — Я хотела любить тебя, но ошиблась. Сделала глупость. Предала. За то и поплатилась, — продолжала бормотать Агата, не смотря ни на кого. И Ирэн продолжала слышать ее голос. Казалось, что он звучал в голове, проникал в сознание. Девушка упала на колени, дергая дверь.       Поезд покачнулся, плавно дрогнув на рельсах.       — Моя дочь. Моя дивная, нежная дочь. Я увижу тебя однажды снова. Ты простишь меня когда-нибудь. На твоей руке такая же родинка — в форме перечеркнутого месяца, только у меня он смотрит налево, а у тебя направо.       Ирэн не сводила глаз с безумной матери, которая шептала слова для своего ребенка. Ребенка, который никогда не услышит этих слов, и она не понимала, для чего это, кому предназначено.       — Вам стоит вернуться в купе, госпожа Ирэн, — произнесла Брам Квал, возникнув за спиной. Девушка не пошевелилась, не сводя взгляда с женщины, которая все еще сидела на перроне, но постепенно удалялась, становилась крохотной точкой в огромной вселенной, пока вовсе не исчезла.       Поезд нырнул в ночь, словно погрузился в желе, лениво протискиваясь сквозь него.       Ирэн поднялась на ноги, перестав дергать дверь, и повернулась к проводнице.       — Дочь ведь не услышит слов матери, — прошептала она с горечью. Было больно осознавать, что где-то там был ребенок, который ждал мать, но так и не дождался. Ни матери, ни последних слов. Который, возможно, вырастет без нее, чувствуя внутри себя прожигающее одиночество, затягивающую пустоту без материнской любви. Ребенок, которому суждено всю жизнь оправдываться, почему мамы нет рядом.       Ирэн прошла мимо проводницы и вернулась в купе, вжимаясь в угол. Ей не хотелось смотреть на усатого отца и его маленькую дочь, которая отвлеклась на синего медведя с большими желтыми глазами. Как два желтка, они смотрели прямо в душу, пока девочка щупала меховые бока. Она дергала лапы, мяла хвост и радостно улыбалась.       — Чай, кофе, сок? — Брам Квал снова возникла на пороге, держа поднос одной рукой.       — Сок, — попросила Ирэн, грустно смотря на свой остывший обед. Маринованная медуза все так же лежала посередине, но девушка к ней так и не притронулась. Чувствовала, что еще рано. — Со вкусом разбитого сердца.       Брам Квал медленно кивнула и обратилась к остальным, но Ирэн не слушала их ответы. Ее не покидало чувство, что она упускала что-то важное.       Мужчина с ребенком в купе. Женщина с разбитым сердцем на перроне. Ощущалась пустота и незаконченность. Поэтому Ирэн поднялась на ноги, снова вышла в коридор, где столкнулась с проводницей. Та молча протянула ей стакан и широко улыбнулась, изображая приветливость. Девушка кивнула и залпом осушила предложенный напиток. Жидкость раскаленным железом растеклась по желудку, оставив боль в сердце, которое сиротливо сжалось.       Ирэн сделала шаг, выходя в тамбур. Здесь витали запахи прошедших лет, с ароматом вишни и ананаса, легкий дым впитывался в волосы, но почти сразу растворялся в них.       Девушка потянула носом, запоминая мгновения, которые забудет очень быстро. Ей чудилось, будто она уже парила в облаках, которые вместо поезда покачивали ее, окутывали, грея в пушистых объятиях.       Она открыла глаза и дернула ручку двери туалета. Замерла, удивленно смотря на широкие ступени, которые вели наверх. У поезда снаружи не было второго этажа, но может она просто не видела этого? Может она не обратила внимания, когда солнце прожигало насквозь ее хрупкие кости?       Оглянувшись, Ирэн не увидела никого, кто бы ее остановил, и сделала первый шаг, хватаясь за перила, которые легонько задрожали. Переставляя ноги, она чувствовала, как тяжесть лет касалась плеч, словно вековая усталость обнимала сзади.       Дойдя до самого верха, Ирэн оказалась в коридоре, который с обеих сторон был украшен окнами различных видов. В самом конце она увидела широкие двери и одинокую фигуру.       Помедлив лишь мгновение, чтобы сделать шаг, Ирэн посмотрела на свои ладони. Они не казались ей детскими, не были и старыми. Но дергались, неуверенно пытаясь сжаться в кулаки.       Заведя руки за спину, Ирэн двинулась вперед.              Вдова на балконе       — Я потеряла мужа с десяток лет назад, — произнесла статная женщина. За широкими дверями оказался балкон, который возвышался над поездом, не подчиняясь физике и скорости состава. — Хорошим человеком был, да только глупым. Считал, что весь мир — это гадальный шар, который покрасили в яркие цвета, а бог — сидит и крутит этот шар. Где ладонями проведет, там солнце светит, а та часть, что без касания — дождем омывается, ночью еще зовется.       Ирэн застыла на пороге, смотря в прямую спину. Женщина в черном, платье в пол, светлые волосы, собранные в высокую прическу, тонкая шея усыпана жемчугом и сеточкой морщин. Возраст ничего не значил, когда душа жила и горела, когда тело не собиралось стареть и умирать.       — Я смеялась, но не спорила. Это же дивно — слышать ересь такую.       Девушка не ответила, но подошла ближе и встала рядом. Ей вдруг стало так уютно подле женщины, которая ясным взглядом провожала горизонт.       — Он хмурился, все ворчал, говорил: «Октавия, послушай, я серьезно!» — а я смеялась. Забавным был, добрым, но глупым, — повторила женщина и посмотрела на Ирэн, задерживая дыхание и внимая каждому слову. — Сад красивый разбила. Газон дивный был, а деревья-то какие. Сына родила ему, крепкого, хорошего. Верила я, наивная, что ему больше повезет.       Ирэн не смела говорить, мешать потоку сознания. Чувствовала, что нечто важное слушала, но боялась все испортить. Обняла себя руками и вздохнула, ощущая острую необходимость быть рядом с женщиной, этой прекрасной вдовой, которая так охотно рассказывала о себе. Зачем она это делала, для чего, почему говорила ей? Может Ирэн повезло стать свидетелем откровения? А может не было ничего удивительного, и Октавия искала лишь свободные уши, любые, без привязки к человеку.       — Не повезло. Остался один, — женщина вздохнула, опуская ладони на широкие, каменные перила, больше похожие на те, что бывали возле реки. — Говорила ему не бежать за первой же девчонкой, а он, дурень, влюбился. Говорил мне: «Маменька, погляди, она же диво какая красивая, какая умная!»       Поднялся ветер, поезд ускорился, но на балконе не ощущалось этого, лишь легкий свист, да пыль в стороне, которая не долетала до двух замерзших женщин, глядящих поверх стального червя.       — Я и дала добро, любил ведь. А она дурной была, ветреной, — Октавия вздохнула тяжело, опустила голову ниже и посмотрела на свои руки. В глазах ее, синих, как вечернее море, сверкнули искорки, как две медузы, они пронеслись и исчезли в темных волнах. — Только и хорошо, что ребенка родила, хорошего, любимого нами. Сын мой с ума сошел от счастья, всегда мечтал отцом быть. Вот и носился с ней с рождения, а жена-то и рада была.       Ирэн крепче обняла себя, вздыхая. Ей нравилось слушать этот рассказ. История жизни, пропитанная болью, горечью, но смешанная с счастьем: искренним и долгожданным. Неужто вся жизнь похожа на такие истории, где боль рука об руку шла с улыбками? Почему нельзя родиться, вырасти и прожить жизнь без проблем, без щемящего сердца, горьких слез и дрожи в теле, когда вот-вот нагрянет беда? Почему никто не предупреждал, что жизнь — это мука?       — Они вместе? — робко спросила Ирэн. Как можно тише, чтобы не спугнуть. Октавия удивленно посмотрела в ее сторону: то ли подивилась, что кто-то есть рядом, то ли озадачилась глупостью вопроса.       — Нет никакого «вместе». Никто не бывает «вместе», — изрекла она с нотками мудрости. — Люди сходятся, чтобы прожить бок о бок время, родить детей, быть счастливыми. Но никто никогда не бывает «вместе». Это иллюзия для тех, кто верит в истинную любовь. А ее не существует.       Ирэн расстроенно отвела взгляд.       Она не помнила ничего из своей жизни. Память давно уже посмеялась над ней, оставив лишь пустоту да мрак. Закрывая глаза, она видела лишь безлюдный перрон посередине раскаленного песка, шум границы вдалеке и лениво покачивающееся табло, исписанное от руки. Ноги, стертые в кровь, не говорили, откуда привели ее. Может быть где-то там и была истинная любовь, так сильно необходимая раненной душе. Может быть был и муж, и ребенок, и собака с кошкой, а может и попугай, который крикливо приветствовал всех дома. Но Ирэн ничего не помнила, от того и грустила.       — Любовь — большое искушение. Ты влюбляешься, становишься сильным, но теряешься. Забываешь смотреть на мир и жить в нем. Ты можешь свернуть горы ради любви, но и провалиться в жерло вулкана запросто можно, — женщина продолжала говорить, смотря вдаль. Синие глаза впитывали нежность розовых облаков, отражавших малиновый закат. Солнце шустро спряталось, ненадолго, до рассвета. Оно знало, что его ждут, с опаской или нетерпением, но ждут. — Любовь — это обман.       — Но вы ведь любили, — заметила Ирэн. Тепло и душевно женщина говорила о покойном муже, несмотря на его глупость. Вдова кивнула, улыбнулась грустно и запрокинула голову.       — Я любила, и это привело меня сюда. Я одна, совсем одна.       — А как же сын? И его ребенок?       — Время никого не щадит, дитя, — Октавия повернулась и ласково коснулась ладонью щеки Ирэн. — Я потеряла мужа, сына, внучку. Я потеряла семью, которая потеряла меня. Решение потерять — непростое, со временем оно приходит к каждому.       — Я не понимаю…       — Ты живешь, дышишь, занимаешься своими делами, но ты несчастна. Так лучше потерять все и снова жить, чем заживо гнить внутри себя.       Ирэн нахмурила тонкие брови, силясь понять смысл сказанного, но он ускользал. Никак не хотел проявляться сквозь туман беспокойных мыслей, которые хаотично вертелись в голове. Слова вдовы звучали странно, от того и не могла Ирэн воспринимать их, не чувствуя согласия.       Не помня ничего, Ирэн все же верила в любовь, верила, что нельзя отказываться от чего-то, намеренно терять, чтобы дышать. Не понимала, как это вообще могло работать, как можно было продолжать жить, зная, что ты предал семью. Зная, что разбил сердца самых близких.       — Ты еще мала для всего этого, — раздался голос вдовы, — не понять тебе жизни.       — Госпожа Октавия, через три минуты будет Порт Разочарования.       Брам Квал появилась на пороге балкона бесшумно, не обращая внимания на Ирэн, которая во все глаза смотрела на вдову. Так сильно хотелось прижаться к этой статной женщине, обнять ее, почувствовать себя маленькой девочкой без потерь и боли, ощутить надежную защиту от невзгод. Но Октавия отошла от перил и направилась к выходу, лишь под конец она оглянулась.       — Любовь — это иллюзия, — повторила она. — Главное в жизни — это прощение.              Собака на газоне       Ирэн вцепилась в перила, силясь увидеть вдову еще раз, высматривая ее внизу, на перроне, но большая черная толпа скорбящих вдов пронеслась по платформе, унося сестру по несчастью. Было неясно, то ли они все вышли из поезда, то ли просто сновали без дела, принимая в ряды себе подобных. Высокая светлая прическа только один раз мелькнула вдалеке и растворилась среди других.       — Госпожа Октавия покинула поезд, — объявила Брам Квал и поднялась на балкон, выжидающе глядя на девушку. Та не шевелилась, погруженная в думы. Как понимать слова вдовы? Как жить с этими знаниями теперь? Как вспомнить прошлое и понять, права была Октавия или нет?       Луна, словно сырный блин, выкатилась на синее небо, усыпанное звездами, подобно сахарной пудре. Задержавшись ненадолго на одном месте, она мягко направила свои невольно-холодные лучи вниз, освещая путь.       Ирэн посмотрела по сторонам, в надежде увидеть хотя бы намек на то, куда мчал их поезд. Только он несся вперед, не разбирая дорог, снося пространство и время, разбиваясь о хрупкое равновесие мира.       — Желаете остаться? — Брам Квал не двигалась, источая удивительное спокойствие. Выдержка проводницы была на зависть всем вокруг, взгляд невозмутимый, улыбка пустая. Ирэн с силой сжала пальцами перила, уже почти отвернувшись от горизонта, от луны и звезд, от бесконечности дорог. Почти шагнула к выходу, когда услышала лай. Это был точно он — протяжный, громкий, с тоскливым подвыванием, отбрасывающий далеко назад, во времена суеверий и страха.       Ирэн замерла и резко обернулась. В полумраке мира, освещенного лишь лунным светом, она постаралась разглядеть то создание, что так завывало жалобно, зовя на помощь, прося не бросать. Будь ее воля, девушка бы покинула поезд, давно бы уже бегала и всех обнимала.       — Мы не можем взять ее? — с надеждой спросила Ирэн, поворачиваясь к проводнице. Та лишь пожала плечами, механически, неестественно, как будто повторяла чужие движения. Не было в этом действии искренности, которая могла без слов дать нужный ответ.       — Уже слишком поздно, госпожа Ирэн.       Девушка с обидой посмотрела на проводницу, но поняла, что речь не о времени суток, не о глубокой ночи. Вой собаки становился громче, перетекал в мелодию боли и грусти, лишал всех надежд. Даже самой последней. Той, где поезд все же остановится, хотя бы на одно мгновение. Но этот зубастый и глазастый червь мчался вперед, подгоняемый жаром дневного солнца, которое вот-вот должно было вернуться на небо, небрежно отпихивая грациозную луну.       Поезд все несся по рельсам, но Ирэн успела увидеть одиноко стоящий дом. Два этажа, аккуратно подстриженный газон, красивые ветвистые деревья, полные фруктов. В окнах никого, как и в саду. Словно кто-то слизнул жизнь одним неверным движением. И только собака, прекрасная, изящная, с большими преданными глазами, стояла посреди газона, тоскливо глядя в сторону уходящего поезда.       Ирэн видела, что собака ухоженная и воспитанная. Значит ее любили, о ней заботились. Кормили и ласкали, учили командам и фокусам. А ей многого и не надо было — лишь чуткие хозяева да крыша над головой. Этого достаточно. Только вот одна осталась она, за порогом пустого, покинутого всеми дома. В жару и холод, в снег и дождь.       Возможно, неугодной стала собака. Надоело хозяевам следить за ней, ухаживать, перевозить из одного дома в другой. Оно понятно: накладно, сложно и не все смогут. Ирэн бы не позволила выбросить такую красоту на улицу. Не смогла бы спать спокойно, если бы собака скулила под окнами.       — Е–а–е–и–а, — прошептала она набор гласных, никак не связанных между собой. Они сами пришли ей на ум, стоило лишь прикрыть глаза.       — Поздно уже, госпожа Ирэн, все поздно. Рассвет лишь один раз наступает утром, а вечером бывает только закат. Не поменять их местами. Не изменить ничего, — Брам Квал была беспощадна. Ее слова разрывали сердце пополам, но была в них доля истины.       — Неужели совсем ничего изменить нельзя?       — Вы не можете заставить весь мир оглянуться назад. Нельзя, следуя своим капризам, идти в прошлое и менять его. Получится у вас — захотят и другие. Одно изменение — одна деталь. Если смогут все, изменится вся картина целиком, — мудро изрекла проводница, словно читая текст из книги. Повторяя то, что видела и слышала. — Вы не можете снова стать младенцем, как и увидеть то, что не дозволено.       Ирэн отвернулась, не желая смотреть на собаку, которая едва-едва дергала хвостом, все еще надеясь. Ее жалобный лай, тихие порыкивания, скулеж и вой. Ветер приносил эти страшные звуки, а поезд уезжал все дальше и дальше.       Ирэн убежала с балкона. Едва не падая, слетела с лестницы и бросилась к дверям, дернула их на себя. Те не поддались.       Через крохотное окно она видела очертания дома, извилистые деревья и ярко сияющий в темноте газон, посреди которого прилегла одинокая и грустная собака. Она больше не выла и как будто бы смирилась с неизбежным.       — Прости меня, — прошептала Ирэн, закрывая глаза и не видя, как растворяется в небытии собака. — Прости.       Брам Квал спустилась следом. Она прошла мимо девушки и скрылась в коридоре.       — Закуток Пустых Обещаний.       Поезд вздрогнул и начал замедляться, как будто бы его обхватили щупальца со всех сторон. Рельсы стали влажными, скользкими. Чавкающие звуки говорили о том, что колеса тяжело вошли в металл, стали ерзать внутри и пытаться сдвинуться. Сперва замер один вагон, а следом за ним и другие.              Вся правда на ладони       Ирэн замерла, прислушиваясь. Как же ей хотелось вернуться домой, под теплое и уютное одеяло, которое дарило покой и защиту. Не хотела она более находиться в этом странном месте, где мимо нее проходили незнакомые ей люди.       Девушка поспешила к себе в купе и снова вжалась в угол. Усатый мужчина вздохнул и наконец приобнял маленькую дочь. Та дернулась.       — Отстань! Я хочу найти Евангелину! И к маме хочу! Ты надоел мне! — заверещала малышка и громко всхлипнула. Мужчина тяжело поднялся, мрачно посмотрел на дочь и вышел из купе. Шаги его затихли около тамбура. Ирэн перевела взгляд на девочку, которая продолжала дуться. Ее взгляд метал маленькие молнии, а брови так сильно сдвинулись, будто готовы были переплестись.       — Нельзя так, — тихо прошептала Ирэн. Ребенок никак не отреагировал. — Нельзя обижать папу, ведь он у тебя один. Он тебя любит, заботится о тебе. Вам пришлось уехать далеко, но скоро все наладится.       — Так не должно быть, — пробормотала девочка. Она подняла глаза и их взгляды наконец встретились. Впервые за все это время. — Ты не должна со мной говорить. Так нельзя.       — Почему же? Я пытаюсь помочь тебе.       — Ты вмешиваешься, — малышка выглядела расстроенной и напуганной одновременно. — Нельзя.       — Прости отца за то, что увез тебя, помирись с ним.       Ирэн закусила губу, отводя взгляд, и посмотрела на свою тарелку. Маринованная медуза все еще лежала там. Девушка подцепила ее пальцами и медленно поднесла к губам. Лизнула на пробу. Медуза должна была оказаться скользкой, неприятной, или странной. Но удивительно: нотки сладости попала на самый кончик языка, слегка пощипав кислинкй. Это необычное сочетания удовольствия и удивления зажгли внутри Ирэн огоньки, которые забавно было ощущать.       В купе вернулся мужчина и опустился на свое место. Он раскрыл газету, готовый с головой нырнуть в какие-то важные события мира.       — Папочка, я люблю тебя.       Мужчина перевел взгляд на дочь. Его глаза, как две кружки горячего шоколада, с нежностью взирали на крохотное, неразумное создание, которое только-только начинало жить. Ей предстояло многое осознать и принять, со многим столкнуться по жизни, что-то потерять. Девочка только-только соприкасалась с миром, еще не подозревая, что ее ждет.       Ирэн грустно улыбнулась, отложила маринад и тихонько вышла из купе. Ей не сиделось на месте, не могла она унять дрожь в руках, помнила взгляд той женщины на перроне, голос вдовы на балконе и слышала жалобный вой собаки у дома. Неужели все они несчастны? Неужели она такая же одинокая и никому ненужная?       — Госпожа Ирэн, вы довольны?       Брам Квал возникла рядом неожиданно. Ирэн только сейчас поняла, что внешне она чем-то напоминала голливудскую актрису сороковых, лицо одухотворенное, но совершенно незатейливое. Без каких-либо излишеств, ни грамма косметики, никаких нарощенных ресниц, даже помады не было.       — Не знаю, — ответила девушка. Пожала плечами, бросая взгляд за окно — маленькое и круглое, оно больше походило на иллюминатор. Там занимался рассвет. Как свежее масло, еще не застывшее, он растекался по нежным творожным облакам. А они жадно впитывали золотистое тепло. — Не знаю, не понимаю. Я совсем потерялась.       — Не вы потерялись, госпожа Ирэн. Ваша душа.       Девушка удивленно обернулась, всматриваясь в ясные глаза проводницы. Та изобразила улыбку и положила руку ей на плечо.       — Скоро ваша остановка, госпожа Ирэн.       Мир завертелся перед глазами. Резко погас свет, растеряв краски. Полная тьма настигла и затопила сознание Ирэн, которая вцепилась в поручни подле окна. Ее душа изнывала от одиночества и боли, потерянная во времени, пропавшая в прошлом и не нашедшая выхода в настоящее, она так и не появилась в будущем.       Ирэн снова вернулась в купе, сбившись со счета — сколько раз она уже переступала порог? Сколько раз натыкалась на равнодушную спину усатого мужчины, который все свое внимание уделял дочери? А она, глупая, капризничала, отворачивалась. Но сейчас сидела, прижавшись к отцу. Ирэн улыбнулась и посмотрела на свою тарелку, и она решила, что время пришло.       Маринованная медуза оказалась странной, но интересной. Без особого вкуса, хрустящая. Как огурчик, только пресная. Ирэн медленно прожевала и проглотила этот деликатес, жмурясь.       В голове вновь все заиграло красками, снова завертелись яркие события. Как в сказочном мультфильме, где взмахом волшебной палочки возвращаются воспоминания. Жизнь начала казаться не такой серой и унылой, не прожитой зря, насыщенной, но очень грустной. Ирэн закрыла лицо ладонями, пальцами надавливая на глаза. Ей захотелось снова ничего не помнить, стать той, кто бегал от одного окна к другому, пытался все понять.       Не надо было понимать.       Ирэн вскочила, но неожиданно крепкая мужская рука ухватила ее запястье, мягко сжимая. Девушка посмотрела в глаза усатому мужчине, чье имя знала и так. Ему не надо было представляться, не надо было ничего говорить.       Юджин.       Она чуть пошевелила рукой. Сжала его ладонь своею, склонилась и прижалась губами к его руке, прикрыла глаза, зажмурилась, чтобы не расплакаться. Чтобы не видеть этого теплого, всепонимающего взгляда. Который больше она никогда не увидит.       Ирэн выскочила из купе, все так же босиком, в легком одеянии, с распущенными волосами цвета горной ржавчины. Она уверенным шагом направилась вдоль коридора, все ближе и ближе подходя к тамбуру, минуя его, а следом проходя еще коридор. Пока не оказалась у выхода.       Она тяжело дышала, нервничая, но поезд начал замедляться, а ее дыхание — выравниваться. С каждым плавным толчком по мягким рельсам ее сердцебиение становилось спокойнее. Солнце, словно золотистый чай в кружке, выскользнуло на ярко-голубое небо. Сочные цвета. Изумительное сочетание.              Смерть на перроне       Ирэн кусала губы в нетерпении. Ей было одновременно и страшно, и волнительно. Ведь она не знала, что ждало впереди. Не знала и знала наверняка. Двоякое ощущение зародилось внутри, как нечто первородное, древнее. Сомнения всегда преследовали человека, невзирая на его статус, уверенность.       Она тяжело дышала, отводя взгляд от окна каждый раз, когда поезд дергался. Но в какой-то момент Ирэн замерла.       — Пустыня Последнего Вздоха.       Брам Квал незаметно оказалась совсем рядом. Она не касалась, ничего не говорила, ничего и не делала. Лишь стояла подле Ирэн, словно в ожидании чего-то.       — Моя остановка, — прошептала девушка.       — Да, госпожа Ирэн. Вы готовы?       Она неопределенно улыбнулась проводице, поправляя прядь волос. Пальцы слегка подрагивали. Такие непривычно шершавые на ощупь. Ирэн посмотрела на свое отражение в дверях, кое-как собираясь с мыслями.       Была ли она готова?       Бабушка всегда говорила, что любовь — это иллюзия. И главное в жизни — прощение. Ирэн улыбнулась, помня ее, статную, высокую женщину, которая нежно любила свою единственную внучку, смирившись со всем. Ее прохладные ладони всегда обнимали так тепло, а рядом было уютно.       Ирэн толкнула дверь и стала спускаться. С каждым шагом двигаться становилось все тяжелее, словно груз минувших лет опустился на хрупкие плечи.       Бабушка всегда поджимала губы, когда была недовольна. Например, когда пришлось оставить собаку и покинуть дом, с любовью обставленный, созданный своими руками. Собака, прекрасная, белоснежная Евангелина, преданно охраняла их, не пуская чужих на порог. Но, к сожалению, выпуская и своих.       Ирэн коснулась босой ногой перрона, все еще крепко держась за поручень, словно не желая отпускать поезд. Не желая, чтобы он ехал дальше без нее. Пальцы сдавливали металл, мягкий и податливый. И снова сотни маленьких глаз окнами уставились на нее.       Она безумно любила отца, и ей так не хватало его. Чуткий и заботливый, он не бросал ее. Пережил измену жены, ее уход, и встал на ноги, чтобы вырастить дочь.       Ирэн коснулась пальцами кулона на шее, маленького синего сердца, как в старом фильме про огромный корабль. Отец тогда пошутил, что внутри хранилась вода из того самого океана. А в воде — частичка воспоминаний о той ночи.       — Прощайте, госпожа Ирэн… — произнесла Брам Квал, и дверь вагона захлопнулась.       Уже-не-девушка упала на колени. Ноги не держали ее, руки тряслись. Волосы, некогда цвета горной ржавчины, покрылись первым снегом. Ирэн почувствовала, как силы покидают ее, и упала на бок.       Поезд начал плавно двигаться дальше, равномерно стуча колесами по влажным рельсам.       — Я увижу тебя однажды снова, мама, — прошептала Ирэн одними губами. — Я прощаю тебя. Где бы ты ни была. Ведь мы семья… На твоей руке такая же родинка — в форме перечеркнутого месяца, только у меня он смотрит направо, а у тебя налево…       Поезд отъехал, оставляя перрон в гордом одиночестве. Ни вывесок, ни людей.       Лишь старая седая женщина с кулоном на шее и родинкой на руке лежала на земле и улыбалась в пустоту. Ее глаза больше ничего не выражали.