1. Акация

2005 год

      Она всегда была человеком привычки.       Гермиона любила по утрам заваривать себе латте и пить его в размеренном темпе, похрамывая по квартире, медленно собираясь, делая из этого целый ритуал. Он позволял провести этот день хорошо. Гермиона включала телевизор и слушала наипопулярнейшие треки, тихо-тихо повторяя слова под нос.       Ещё Гермиона предпочитала не обедать, а только плотно завтракать и ужинать; эта привычка сформировалась во время войны — еды и времени на неё не хватало. Грейнджер пришлось стать солдатом, пусть это был и не её выбор.       Работа Гермионы — тоже дело привычки: прийти на несколько минут раньше, чтобы, если что, не заставлять первого клиента ждать, и принять его, расположившись в мягком вельветовом кресле, и слушать, внимая каждому слову. Иногда приходилось проводить некоторые манипуляции, извлекая воспоминания или сглаживая их, восстанавливая пробелы, чтобы пациент наконец почувствовал себя лучше.       Гермиона тоже мечтала почувствовать себя лучше.       Ей, конечно, нравилась работа, она иногда разбавляла неделю, например, встречей с друзьями или походом в кино, но этого не хватало.       Раньше Гермиона мечтала о постоянстве, в какой-то степени даже рутине, но как только это случилось, поняла, что жизнь стала идти быстрее: она не заметила, как отпраздновала свои двадцать пять, и вот ей почти двадцать шесть. Гермиона однозначно помнила, как стояла в праздничном колпаке среди друзей и слушала поздравления. Джинни, беременная первенцем, спела для неё самую прекрасную песню, и Гермиона расплакалась, ведь когда-то Грейнджер напевала эту песню для Уизли где-то в начале войны, чувствуя сильное истощение.       Гарри купил самый вкусный торт, а Рон устроил прекрасный фейерверк на заднем дворе Норы.       Гермиона боялась, что не заметит, как пролетят все её дни.       Жизнь Грейнджер несла в этот мир пользу: она всегда это понимала, старалась помочь всем людям, которых вообще видела, — но не справлялась. Последним ударом стало, когда мистер Фиттерберг надел свою шляпу и попрощался с Гермионой, сказав, что найдёт более компетентного целителя.       Прожитую жизнь трудно объяснить кому-то. Ещё в детстве Гермиона надеялась, что каждый её день будет отмечен новыми красками, но этого, к сожалению, не происходило. Больше всего её жизнь напоминала удачно купленную акцию или неплохую сделку. У Гермионы было постоянство, некоторые финансы, имя и карьера, но не хватало чего-то важного, действительно необходимого.       Гермиона посмотрела в окно. В нём открывался приятный вид — немного влажная августовская земля после дождя, распустившиеся поздние цветы в небольших клумбах, аккуратные тропинки, ведущие в широкий сквер.       Её кабинет располагался на втором этаже маггловского бизнес-центра, просторный, невычурный и уютный.       Посетители Гермионы трансгрессировали в уборную и оттуда шли по прямой до самого конца, до двери из тёмного дерева. Если постучать по двум местам, то вывеска с «Либин Эль — священник-консультант» сменялась на «Гермиона Джин Грейнджер, целитель разума», приглашая пациентов внутрь.       Их сразу встречал небольшой ковёр, на котором маги снимали обувь; Гермиона предлагала одноразовые тапочки, которые помогали расслабиться на приёме. Сняв верхнюю одежду, можно было сесть в мягкое кресло или на диван.       Гермиона проводила беседу, а после занималась анализом энергетических полей и эмоциональной стабилизацией.       Терапия была важнейшей частью её сессий. Гермиона предлагала иллюзорную практику, чтобы помочь жертвам войны восстановиться, а если это не помогало, то прибегала к ментальной реабилитации с помощью регресса пациента.       Обычно дома Грейнджер поручала заниматься дыхательными практиками, психоэдукацией и ведением дневника. Её это когда-то спасло.       Кабинет Гермионы был оформлен в приятных голубых и молочных тонах: стены, окрашенные в нежный оттенок, растворялись в дневном свете, струящимся сквозь высокие окна. Тяжёлые портьеры цвета морской волны смягчали свет.       Длинный стол стоял в углу кабинета. Параллельно друг другу — шкафов с книгами и личными записями, а некоторые лекарства, скрытые за матовым стеклом, хранились чуть дальше.       Её кабинет был уютным. Может, за счёт небольшого чайного дерева, стоящего в горшке на столе, или вазочки с конфетами? А может, и вовсе поспособствовали аромасвечи, которые Гермиона зажигала во время терапии.       Последний пациент мягко попрощался, заплатил за сеанс, и Гермиона назначила дату следующего приёма. Буквально минуту они обменивались любезностями, а потом мужчина вышел за дверь и исчез.       Гермиона медленно скатилась в кресле, принимая неестественную, но вполне комфортную позу для её ноющего бедра и позвоночника.       Она опустила взгляд в пол и постаралась максимально глубоко вдохнуть, чтобы заполнить лёгкие приятным запахом аромасвечей, расслабиться. Усталость навалилась быстро и неожиданно, что Гермиона просидела в кресле ещё дюжину минут, прежде чем встала и отправила свой халат цвета слоновой кости в шкаф.       На улице оказалось сыро, но хорошо.       Гермиона шла небыстро: привыкла ходить так — не торопясь, всему виной — травма, полученная во время финальной битвы. Часть бедра и кости разъело, пришлось наращивать ткани и кость на протяжении шести месяцев, но полностью оправиться от травмы ей не удалось.       По пути Гермиона встретила нескольких знакомых магглов, обменялась парой дежурных фраз и пошла дальше.       Дождь давно утих, оставив после себя город, вымытый до блеска. Серый асфальт сиял, отражая яркие огни домов. Мокрые тротуары пахли землёй и смолой, и в этом аромате чувствовалась освежающая чистота.       Лондон, словно пробудившись ото сна, зашумел. По улицам проносились красные двухэтажные автобусы, их гул смешивался с визгом тормозов, шумом машин и весёлыми криками детей. Люди спешили по делам, улыбаясь солнцу, которое, пробившись сквозь тучи, начало окрашивать город в тёплые тона.       В кафе, уютных и тёплых, за панорамными окнами шумели разговоры. Запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом сладкой выпечки.       Над головокружительной суетой Лондона взлетали чайки.       Ещё одна привычка Гермионы заключалась в том, что она, проведя последний приём, всегда направлялась в район Мэйфэр, брала там с собой бурито, хот-дог и свежевыжатый сок, чтобы спокойно поужинать дома перед телевизором.       Но в этот раз любимый ресторан оказался закрыт на ремонт.       Гермиона стояла перед вывеской долго, надеясь, что её недовольное лицо может изменить ситуацию, но ничего не произошло.       — Мерлин… — недовольный шёпот был заглушён шумом машин.       Оставаться без ужина Гермиона не хотела. Она пошла вперёд по улице, заглядывая в каждое окно и пытаясь найти какое-нибудь приличное кафе, где сможет взять навынос или быстро поесть.       Грейнджер пришлось пройти целый квартал, и, когда бедро от длительной ходьбы заныло, она потянула за ручку ближайшей двери.       В нос ударил приятный сладкий запах выпечки, сахарной пудры и крема. Её рот практически сразу наполнился слюной.       Кофейня была окутана зеленью, словно крохотный оазис посреди шумного города. Стены оказались выкрашены в нежный мятный цвет, напоминающий о летней свежести, а на окнах висели лёгкие занавески из тонкой изумрудной ткани.       Над барной стойкой висела гирлянда из искусственных листьев папоротника; их изумрудная окраска переливалась в тёплом свете ламп. На столах стояли вазы с живыми растениями: нежные фиалки, пышные антуриумы и даже миниатюрные цитрусовые деревца.       Грейнджер увидела свободный столик: два мягких мятных кресла и квадратный стол, на котором стояла вазочка с фиалками. Она с удовольствием прошла за него.       Позади сидел парень с ноутбуком и кофе, громко постукивая по клавишам. Ещё иногда он громко отпивал кофе и ставил кружку назад.       Гермиона отвлеклась на меню и перестала обращать на него внимание через две минуты.       Она услышала шаги около себя сквозь тихую джазовую музыку.       Грейнджер снова пробежалась глазами по меню, прежде чем услышала:       — Меня зовут Драко, сегодня я буду вас обслуживать. Вы что-нибудь выбрали? — прозвучал низкий голос, от которого Грейнджер почувствовала, как от головы отхлынула кровь; она резко побледнела.       Гермиона долго не решалась поднять голову. Целую минуту она молча смотрела в меню, закрывая лицо волосами.       — Может, вам помочь с выбором?       — Пасту примавера, чай ройбуш и шоколадную бриошь, — вышло довольно высоко, но Гермиона не была способна ни на что другое в этот момент. Она подняла глаза, понимая, что ничуть не ошиблась. — …Малфой.       Они встретились взглядами: его, уставший, сменился удивлённым, а потом в какой-то степени озлобленным. Гермиона невольно поджала губы.       Малфой стал крупнее: раздался в плечах — такое формировалось из-за тяжёлой работы или регулярного посещения зала. Он однозначно стал крепче, буквально превратился из гадкого подростка в мужчину, который выглядел внушительно и привлекательно. Рубашка плотно обтягивала грудь и плечи, выделяя мышцы. Гермиона помнила его совсем не таким.       У Малфоя было много татуировок, Гермиона заметила их повсюду. На шее — небольшой скорпион, немного скрытый воротником рубашки. На левой руке — разные узоры, молнии, слова. Правую окружил дракон, на теле которого красовалось много шрамов, в месте, где раньше была метка.       Большего Гермиона не успела увидеть.       — Грейнджер, — сразу ядовито процедил Малфой. Гермиона от этого тона захотела спрятаться, словно в чём-то провинилась. — Скучала?       — Очень, — спокойно бросила она, ощущая, как сводит желудок. Сохранять безразличное лицо стало проблематично. — Стал официантом?       — О нет, просто мимо проходил, — холодно отпустил Драко и хмыкнул. — Ожидай заказ и молись, чтобы я туда не плюнул. Бриоши, кстати, нет.       И ушёл, оставив Гермиону с желанием встать и покинуть кафе.       Но она осталась, молча смотря на цветок в вазе. Голова вдруг стала тяжелой. На фоне приятно играла джазовая музыка, и это заставляло чувствовать себя как в дешёвом и жалком ситкоме. Гермиона сжала и разжала кулаки, пытаясь восстановить кровообращение в похолодевших пальцах.       Драко Малфой, осуждённый ранее пожиратель смерти, стал официантом в маггловском кафе. Вот она, помощь Минервы.       Через месяц после официальной победы Сопротивления начались слушания. Тогда Гермиона ещё передвигалась с костылями и часто сидела, не желая, чтобы кто-то видел её в таком состоянии.       Каждое утро ровно в семь Грейнджер, Поттер и Уизли приходили в зал заседания и давали показания как герои, дай Мерлин, завершённой войны. Их слова учитывались при вынесении конечного приговора.       Драко Люциус Малфой был приговорён к двум месяцам Азкабана и полной конфискации имущества, потому что законы теперь поддерживали интересы магглорождённых и полукровок больше, чем чистокровных. Правила поменялись.       Гермиона помнила это заседание: она в тот день надела оранжевый свитер и джинсовую юбку, собрала волосы в пучок и прохромала до верхнего ряда, пока Гарри аккуратно придерживал её за локоть.       А Малфой сидел словно зверь за толстыми прутьями.       Он исхудал за неделю пребывания в камерах Визенгамота, Гермиона увидела усталость, выступившую в его чертах. Малфой размял спину и шею, обращая глаза к ней.       Встретившись с Гермионой взглядом, он мотнул головой, и уголок его губ нервно дёрнулся.       Гермиона почувствовала, как потяжелели конечности.       — Примавера и ройбуш, — равнодушно сказал Малфой, выставляя перед ней тарелку, украшенную базиликом, и керамическую чайную пару мятного цвета.       Он уже начал разворачиваться, когда Гермиона, еле удержавшись, чтобы не протянуть руку, сказала:       — Малфой, — и её голос снова дрогнул, ушёл вверх.       — Что-то ещё? — продолжил «играть в официанта» Драко, вытащив из переднего кармана мятного льняного фартука блокнот и ручку.       — О, наверное, нет, — отрезала Гермиона и опустила голову, смотря в тарелку. Она тут же поджала пальцы на ногах от злости на себя и неуверенности.       Гермиона, по правде, хотела бы его больше никогда не видеть, чтобы навсегда забыть о своей трусости. Сразу после окончания Хогвартса ей пришла мысль попросить Гарри стереть все воспоминания, которые как-либо касались Драко Малфоя. Даже косвенные. Но Гермиона не захотела ему рассказывать, смирилась и пошла дальше, понимая, что вообще натворила. Грейнджер сейчас, конечно, выше всех «неправильных» моральных устоев, но этого не хватало, чтобы простить себя.       Оранжерея номер девять ей иногда снилась, и Гермиона, просыпаясь с неприятным осадком на душе, была готова смастерить маховик времени и изменить всё. Абсолютно всё.       Но, конечно, чтобы это сделать, требовалась определённого рода магия, наверняка давно забытая. Возможно, упоминания о ней хранились только в библиотеках чистокровных семей.       Гермиона ела медленно, будучи абсолютно погружённой в тяжёлые мысли. Иногда она переводила взгляд от тарелки в окно и наблюдала за тем, как не спеша идут люди. Было пасмурно; внутри Гермиона ощущала то же самое. Малфой пришёл рассчитать её через полчаса.       Гермиона оставила на несколько пенсов больше. Он прикрыл глаза и холодно хмыкнул:       — Чаевые, серьёзно?       — …так обычно делают, когда понравилось обслуживание.       — Мне ли не знать, Грейнджер, — прошипел Малфой и проследил за тем, как она медленно поднимается. — Тебе так понравилась паста с плевком?       Грейнджер оставалась такой же, только веснушек стало меньше. Нижняя губа искусана, красная, на грани кровотечения. Брови такие же широкие, но теперь Грейнджер начала им придавать аккуратную форму. А глаза по-прежнему глубокие карие.       Всё, как он когда-то любил.       Когда она вставала, Малфою пришлось отодвинуть кресло.       — Ты же не в состоянии, — прошипел он, и Гермиона вновь почувствовала себя неуютно.       Она не ответила, только выпрямила спину и пошла к выходу, стараясь не хромать, чтобы не вызывать жалость.       Гермиона, услышав от бариста «Будем рады видеть вас ещё!», бесповоротно решила, что никогда не вернётся в это кафе.       Нет, она даже не посетит больше этот район. Никогда.