отец гнида

Знаете то чувство, которое съедает изнутри, так мерзко и безжалостно, словно паразит? Наверное, его можно сравнить с постоянной тошнотой, но когда ты не можешь проблеваться, и нормально поесть тоже не можешь, и в итоге остаётся лишь голодать и мучаться, потому что ничего не поделаешь. Только ждать, пока само пройдет. У кого-то такое чувство появляется из-за «незакрытого гештальта», например как вам гештальт в виде брата, которого вы несколько лет усердно ищите? Неплохой, мне кажется. Кейт удалось его закрыть, и, наверное, это чувство гложить её перестало. Хотя, и к ней в голову не залезть, если честно. Да и такое чувство может казаться чуть ли не «хроническим», особенно в перемешку с тревожностью, особенно в перемешку с ненавистью к себе. Когда куча факторов соединяются вместе, создаётся впечатление, будто они огораживают тебя от реального мира, словно купол, оставляя наедине с собой, разъедая теперь не только внутри, но и снаружи. И самое страшное вот что: о таком неудобно рассказывать друзьям, стыдно обсуждать с барменом. Раньше все проблемы решались разговором за стаканом пива. Сейчас все проблемы только усугубляются за такими разговорами. Не помогало, кажется, вообще ничего: не изматывающие в ноль тренировки, не идеальное выполнение алгоритма, не помогало бить подушку, не помогало обниматься с игрушками. С серьезной психологической проблемой, короче говоря, Радан столкнулся впервые. Блять. Когда мысли зациклились на отце, стало невозможно жить. Хотя, постоянные мысли о нем было не самым страшным — куда страшнее было видеть его в себе. Радан вышел вылитый отец — и внешне, и характером. Становится жутко неприятно смотреть в зеркало, и понимать, как с возрастом черты лица плавно перетекают в точно такие же, что увековечены на фотках в альбоме. Становится мерзко, когда в очередной своей фразе он слышит его голос, и наконец когда удар прилетает в чужое лицо Радан будто ощущает, что бьет абсолютно также, как и он. Мерзопакостная скотина. Руки непроизвольно начинают дрожать. Он — сын не только чересчур строгого отца, который не брезгует поднять на него руку, он — сын поехавшего убийцы. В его жилах течет кровь того, кто получал истинное наслаждения от убийства собственного сына. В таком случае, достоин ли Радан жизни вообще? Всегда, слушая пересказы каких-то тру крайм видео от Кейт, он думал о том, что могли испытывать их дети или близкие знакомые, когда вскрывались все карты. Сейчас же он стал героем такого тру крайм видео. Получился бы вполне посредственный видос, наверное. Руки всё ещё дрожат. Со злости Радан очень сильно бьёт по стене и ощущает жгучую боль в костяшках. Наверное, заслужил. Наверное, заслуживает большего. Была б его воля — вернулся бы в прошлое и не дал отцу сходить с ума. Во всём произошедшем есть вина Радана. Сбежал, оставил маму мучаться с этим выродком, а она по итогу ему второго сына родила. Впрочем, Радан с ним никогда не виделся. По воле отца. Наконец он встаёт, потягивается, подходит ко столу. Вроде отпустило, стало легче, но через несколько минут накрывает с новой силой — и от этих мыслей рыжему хочется убежать, закрыться, забыть всё произошедшее. Сейчас он хотел бы, чтобы Империя стёрла ему все воспоминания об этом человеке, будто его никогда и не было. Чтобы убивающее чувство наконец отпустило. Хотя бы на несколько минут. Выход есть всегда. Всегда есть вариант, который ты можешь выбрать, даже если он один, он всегда есть. Радан берет банку пива со стола, допивает остатки. На краю стола лежит верёвка. Осталась с прошлого раза, когда он не решился. Мысли о самоубийстве появились с момента, когда он увидел труп отца. Его лицо, застывшее в глуповатой гримасе ужаса, отпечаталось на подкорке сознания. Сначала это была неудачная шутка из разряда «вот доберусь к нему на тот свет и надеру задницу как следует», а потом мысли стали слишком частыми. Они появлялись в моменте, когда Радан в отражении зеркала видел уже не себя, а его. Они появлялись, когда он долго думал о том, что произошедшее на его совести. Они появлялись, когда он ему снился. Появлялись после споров и драк. Короче, всегда, когда им было удобно. Поэтому два дня назад Радан купил веревку, но не решился: написала Кейт. Сейчас он заранее отключил уведомления. Стул так и остался в углу комнаты, а над ним висел кривой крючок. Рыжий понятия не имел, че этот крючок там делал, но выглядел вполне крепко. Сглотнул. Мыла не было. То есть, оно было, но Радан так и не понял, как оно правильно делается, и изучать этот вопрос не хотел — только неприятнее становилось. Лучше быстро сделать это. И голова отключится. И чувства вины не будет. Так всем будет легче. У Кейт появился Лололошка — он её в беде не оставит. Сейчас Кейт это единственный человек, который Радана волновал в плане беспокойства о нем. Хотя и к ней чувства постепенно угасали. Он — это прямое продолжение своего отца. И он не может блять спокойно жить с этой мыслью. Он не может просто взять и смириться с ней. И раз он ненавидит отца, он ненавидит и себя тоже. Мысли, мысли, мысли. Хотелось бы отключить голову хотя бы перед смертью. Кое-как завязав петлю и закрепив её покрепче на крючке, Радан наклоняет голову. Руки так и не перестали дрожать. То ли от злости, то ли от страха. Самый ответственный момент — войти в петлю. На самом деле, такая смерть не должна быть слишком мучительной, правда? Петля на шее. Радан раскачивает стул под ногами и тот падает. В комнате на секунду повисла тишина, а потом кряхтящие звуки задыхающегося человека. Шея не сломалась. Он задыхается. Барахтает ногами, пытается достать до пола ими, хватает пальцами веревку — наверное, у людей всё же есть инстинкты, и сейчас сработал инстинкт самосохранения. Лучше бы раньше сработал. Пальцы быстро начинают болеть, один неудачно соскальзывает и на нем остается царапина. Шея начинает ныть, кажется, гореть, Радан беспомощно шипит и ни слова сказать не может. В голове проскакивает мысль, что жить всё-таки хочется. Жалеет. Стирает уже второй палец при попытке оттянуть петлю, а она затянута хорошо. Крючок скрипит, будто давая надежду на то, что он сломается и Радан с грохотом упадет на пол. Блядство, если бы он знал, что всё будет происходить так, он бы нахуй не сунулся. Пальцы стираются быстро, но Радан продолжает с надеждой обхватывать веревку. Стыдно. Хочется плакать. Хочется попросить прощения. Радан надеется, что в комнату кто-то войдет. Прибежит Лололошка, может, будет от него польза какая-то? Жить хочется. Суицид — удел слабых. Радан в этом убеждается, кряхтит, на глаза накатываются слезы, жить, блядь, хочется, но минутная слабость, желание решить все проблемы быстро, жестко и радикально поломали всё. Хотелось бы попросить прощения, у всех, у кого только можно. Особенно у тех, кто застанет его висящее тело. В последние секунды перед глазами мелькает лицо отца. Громко, отчетливо произносит. «Слабак». Радан ещё что-то кряхтит, беспомощно, уже ни на что не надеется. Конец настает тогда, когда руки отцепляются от петли и падают вниз. Темнота.