Предисловие.

      Звон.       Мама просила меня достать тарелку с верхней полки.       — Опять ты! Неумеха! Ничего сделать нормально не можешь! За что бы не взялась — все из рук валится!       Утирая слезы и сопли руками, я спрыгнула со стула, немного покачнулась и судорожно начала собирать осколки прямо в свои маленькие детские ладошки.       — Через пять минут чтобы я больше этого не видела!       Громкий хлопок двери заставил меня вздрогнуть от испуга и рвано вздохнуть, набирая в легкие побольше воздуха. Я боялась возвращения матери, потому что за пять минут я бы точно не успела все убрать. Однако, какая-то часть меня была рада, что она не увидит, как неуклюже я собираю осколки. Должно быть, она сильно рассердилась бы, узнав, что я даже последствия своей неуклюжести и непроходимой глупости, убрать не могу.       — Ай! — пискнула я, стоило одному из осколков впиться мне в руку. Я аккуратно попыталась его вытащить, но детские неумелые пальчики никак не могли подцепить столь мелкий кусочек фарфора. На самом деле, я еле видела его блеск. Вытащить его голыми руками мне так и не удалось. Через пару минут безнадежных колупаний я взяла совок, сгрузив все собранные осколки туда.       Очередной шмыг носом. Слезы и сопли не переставали течь, не давая сосредоточиться на работе. Рефлекторным движением я размазала их по лицу. Это было очень недальновидно с моей стороны, потому что теперь моя угрюмая детская физиономия раскраснелась еще больше. Кровь хлынула из длинных тонких порезов, которых бы не было, если бы я не проводила по столь нежному месту грязными руками.       Тихо взвыв, я продолжила собирать осколки голыми руками. Мне было так страшно представлять, как отреагирует на очередной провал мама, что я даже не задумалась о том, что битый фарфор можно было собрать менее болезненным способом.       Когда она все же вернулась, то увидела все тот же привычный комочек бед, что и всегда, только в этот раз он мало того, что был измучен, так еще и изувечен. К моменту ее возвращения я вдоль и поперек изрезалась осколками этой несчастной посудины.       Мама стремительно направилась в мою сторону, отчего я встала, замахала вытянутыми руками перед ее лицом и невольно попятилась назад, пока неожиданно не уперлась спиной об стену.       — Ока-сан, не надо! Я все уберу, не подходи! Пожалуйста, ока-сан, пожалуйста-а! — с каждым словом, мама шла ко мне все быстрее, отчего у меня случилась самая настоящая истерика. Я опустилась вниз и сжалась в комочек, подобрав колени под себя и накрыв голову руками. — Ока-сан, я уберу, уберу ока-сан! — вой превратился в истерический шепот. Я покачивалась из стороны в сторону, пытаясь успокоить себя, но как только увидела ноги матери, подошедшей ко мне вплотную, испуганно замерла.       Как сейчас помню: сердце бешено колотилось в ушах, из глаз не переставая, текли слезы. Я думала лишь о том, простят ли мне очередную оплошность или нет? В прошлый раз мама грозилась, что выгонет меня из дома, если я на этой неделе что-нибудь сломаю или разобью. Я точно знала, что это было два дня назад.       — Куда тебе не подходить? Боишься меня, да? Правильно делаешь, — сквозь зубы, угрожающе прошипела та. Я еле удержалась от того, чтобы не вскрикнуть. А ведь раньше я так делала. Пока не знала, что так нельзя. Мама грубо схватила меня за подбородок, осмотрела исполосованное кровоточащее лицо и силой вытолкнула из моего закутка в коридор. — Умойся и сваливай, бестолочь треклятая!       Я была хрупким ребенком, а потому от ее толчка упала и сильно ударилась копчиком и локтем. Но меня это не сильно беспокоило. Я резво подскочила и несмотря на неописуемый страх, подбежала к маме и схватила ее за подол платья, сжимая его в своих пальчиках и умоляя ее не выгонять меня.       — Я тебя предупреждала, что я тебя вышвырну? — все также сквозь зубы спросила та.       — Ока-сан, я уберу! — я не понимала, в чем дело. Знала, что провинилась, да вот только не понимала, за что извинялась. В моей маленькой детской головушке крутилось лишь одна мысль: я должна собрать осколки, пока мама, не дай бог, на них не наступила. Иначе у нее будет очень плохое настроение и она наругает меня еще больше, чем сейчас.       — Трижды повторять не буду: я тебя предупреждала, что я тебя вышвырну? — и снова эта едва сдерживаемая злость на повышенных тонах. Я так боялась, когда мама говорила со мной таким тоном, что у меня почва уходила из под ног.       — Да-а! — страдальчески протянула я, захлебываясь слезами и не видя иного выхода, кроме как, согласиться. И как только мама услышала мой ответ, она сразу же поволокла меня за дверь. Насильно, буквально за шкирку вытащила из дома и вышвырнула на улицу, в точности так, как обещала.       Не знаю, сколько времени я тарабанила в дверь, но все мои попытки были тщетными уже с первых секунд. Я молила ее вернуть меня домой. Обещала, что больше никогда-никогда ничего не испорчу, что сделаю все, о чем она попросит. Но дверь так и не открылась.       Я сидела у порога до самого вечера. Меня уже выгоняли из дома и когда темнело, всегда запускали обратно. Поэтому, когда солнце окончательно село, я с замиранием сердца ждала, когда отворится дверь и меня впустят. Прошел один час, два, три после заката, но ничего не так и не происходило. Мама словно совсем забыла обо мне.       Я вновь начала кричать и стучать в дверь кулаками, но это не возымело никакого эффекта, как и все мои попытки до этого. Сейчас я понимаю, что для своей матери я всегда была обузой и одновременно с этим, неподъемной ношей. Напоминанием о самых счастливых, и оттого самых болезненных воспоминаниях в ее жизни. Но тогда я этого не понимала. Думала, что она так заботится обо мне, и что если бы я вела себя лучше, то получила бы и ласку, и объятия, и все то, чего так хотят дети в таком нежном возрасте. Я была очень наивным ребенком.       Мы жили на отшибе деревни. Самый дешевый домик вдали от всех остальных, поэтому соседи никогда не знали о том, что происходит. Ведь самих соседей-то у нас никогда не было.       В ту ночь я впервые ушла от дома. Раньше я всегда ждала у порога, но именно в тот момент мне было настолько обидно и больно, что мне хотелось куда-нибудь уйти и спрятаться в самый укромный уголок, который я только могла найти. Я ненавидела себя за то, что разбила мамину тарелку. За то, что опять расстроила ее. Такой виноватой я себя не чувствовала никогда... Я думала, что если уйду, то маме непременно станет легче. А когда ее настроение станет лучше, может быть она вернется за мной.       — Ока-сан будет искать меня, и, наверное, очень обрадуется, когда найдет... — я теребила в руках свою коротенькую жалкую футболочку, которая давно мне была не по размеру. Я уже давно перестала плакать, и путешествуя в неизвестном направлении, лелеяла мысли о том, как по мне, должно быть, соскучается мама.       Но когда луна поднялась в зенит, я утратила эту надежду. Вспомнились все слова, которые она говорила мне. Закрытая дверь, которая так и не открылась. Что, если она прогнала меня насовсем? Как мне тогда быть?       Мама всегда говорила, что такую растяпу невозможно любить. Что у меня никогда не будет хорошей жизни и я ничего не добьюсь.       Отец ушел из семьи, стоило ему узнать, что вместо мальчика-наследника родилась я. Хилая низкая девчонка, что выглядела блекло даже на фоне бесконечно однотипных барханов, что окружали Суну повсюду. Глупая дуреха, с чьих рук валится все, что их коснется.       Я не виню ее за все то, что она мне говорила и делала... Не виню, хотя в какой-то период жизни очень хотелось. В конце концов, моя мать всего лишь глубоко несчастная женщина, которая не имела представления, как справиться со своим горем.       Пожалуй, именно с этого момента мне бы хотелось начать рассказ своей истории. С того, как я впервые отлипла от материнской юбки и сделала что-то самостоятельно без ее на то указки. В ту ночь я заблудилась, и на свою удачу встретила самого замечательного мальчика, которого только видела. Он покорил меня еще тогда, в глубоком детстве.       Собаку но Гаара стал первой и единственной любовью в моей жизни.