Глава 4. Грейнджер всегда была здесь

      Грейнджер подбирала каждую выпавшую ресничку — свою ли, с фаянсового края раковины после умывания; его ли, со скулы после того, как потер уставшие глаза. И торжественно несла ее на кончике пальца к окну. Загадаю желание, говорила она, если ресница была ее. Загадай желание, говорила, если ресница принадлежала Тео. Я тебе его дарю, отвечал он, и ни в чем себе не отказывай. Так нельзя, Нотт. Так дела не делаются и желания не загадываются. Оно твое и только твое, не смей, дурачок, разбрасываться своими желаниями. Тео смотрел на ее нос, который как будто становился чуть более курносым от возмущения, и думал про себя: разве важно, что этот изогнутый волосок вырос именно из моего тела? Вслух спрашивал: ты ведь уже есть у меня, разве можно желать большего?       Грейнджер хранила билеты отовсюду. Из кино, театра, с выставки, автобусные, пробитые в сердце компостером, иссякшие проездные на метро. Все это оседало бумажными слоями на дне ее сумки и раз в месяц вытряхивалось на кровать, как на полигон будущих билетных раскопок. Смотри, этот с «Франкенштейна», мы там съели отравленную пиццу. А этот с «Ночного рыцаря», после той поездки тебя тоже рвало. Еще один экспонат блевотного музея, хмыкал Тео, а где сегодняшний, с «Трамлинка»? Он был счастливый, и я его съела, осуждаешь? Осуждаю, но когда соберешься блевать, твои волосы, так и быть, подержу.       Грейнджер ненавидела свои волосы стабильно раз в неделю. Иногда два дня подряд, если первый акт ненависти приключался в субботу, приходился на стык. Она откидывала голову назад резко, чтобы отбросить непослушную прядь, или дула на нее снизу, если были заняты руки: выходило смешно и неэффективно. Тогда Грейнджер пыхтела, томно вздыхала в сторону Тео, колола взглядом его висок — ну смотри, как я маюсь, как измучилась, изнемогла. А вслух: я сейчас же постригусь под мальчика, тащи ножницы, Нотт. Немедленно. Не дай Салазар было предложить ей заколку, Тео хорошо выучил этот урок. Твердо усвоил: ее копна — заменитель банальных тонких чулок с пошлым швом сзади, от щиколотки до бедра, кудрявый аналог кудряво-кружевного белья. Вместо ножниц он брал ее гриву в ладонь, обнажая тонкую шею, а потом рассыпал по подушке. Грейнджер ликовала улыбкой и откидывала голову назад плавно. И дышала на него снизу вверх.       — Значит, вы решили, что мисс Грейнджер удерживали в госпитале насильно? — Эдди зарывается пятерней в свои соломенные волосы, сжимает пальцы. Вот-вот выжмет сало, и оно закапает на блокнот.       — А что еще я должен был решить? — интересуется Тео. Ему вправду любопытно. Раз Эдди считает, что он глупо заблуждается, какое заблуждение поумнее предложит взамен? — Меня уверяли, что я пришел туда один.       — Не голословно, — подмечает Эдди. — Вы видели записи с камер…       — Я видел Гермиону, — чуть резче, чем хотел, обрывает Тео. — Я сам привел ее туда. Держал ее. Касался.       — После того, как получили травму головы, — кивает Эдди, а затем приглаживает свои сальные пряди и вместе с тем смотрит испытующе, мол, как тебе такой аргумент?       — Она в машине, — совладав с раздражением, напоминает Тео и думает: а как тебе такой?       В конце концов, подозревая самое страшное, он оказался прав, потому что это страшное и было реальностью. Жуткой до зубодробления явью, которая, слава Мерлину, осталась позади, ведь он нашел Грейнджер, как и хотел, вытащил ее оттуда, как и хотел, и, как и хотел, увез подальше. Настолько далеко, насколько позволил полицейский патруль, перехвативший их на подступах к Лондону.       — Она в машине, — бесстрастным эхом соглашается Эдди и смотрит на часы. Впервые за весь разговор.       Это будто и не часы вовсе, думает вдруг Тео, а спидометр. И стрелка показывает не вечные полвосьмого, а стабильные семьдесят пять миль в час. Он примерно на такой скорости гнал от госпиталя, и руль трясся в руках, и гремела подвеска, пока вынесенные за пределы кузова колеса с дрожью проматывали под собой шоссе. А Гермиона улыбалась ему с пассажирского сиденья, кутаясь в джинсовку, накинутую поверх больничной сорочки. Устало, но облегченно. И даже не ворчала по поводу «Мини», который он гробил и загонял, словно лошадь в последней скачке.       — С этим не поспоришь, — зачем-то добавляет Эдди и снова приглаживает соломенную шевелюру на своей башке. — И все же. Пострадали люди, мистер Нотт. Пострадали от вас.       — Я кого-то убил? — риторически интересуется Тео, подразумевая: можно подумать, я убил кого-то. Чушь. От оглушающего еще никто не умирал.       — Двоих, — огорошивает Эдди и снова берется за карандаш. Рисует в блокноте две параллельные черточки, и на листе остаются пятна его кожного жира — островки полупрозрачности на бумаге. — Первый случай можно списать на неосторожность при самообороне, тут все зависит от талантов вашего адвоката. Во втором случае… от меня. Но я не собираюсь вредничать, мистер Нотт. Считайте, что судебно-психиатрическая экспертиза у вас в кармане. — Эдди улыбается так душевно, словно только что отдал сотню фунтов бездомному.       Тот бездомный, думает Тео, все-таки сдох. Умер, укоризненно поправила бы его сейчас Грейнджер. Не факт, что Тео тому виной. С большей вероятностью причиной стала гонорея. Или бешенство, подхваченное от псины.       — Кто второй? — спрашивает он. Просто для проформы. Черта с два они повесят на него лишнее. Он действовал жестко, но осторожно, не использовал ничего фатального. Нарушение Статута о секретности — вот о чем действительно стоит переживать. Но уж от этого он как-нибудь отбрешется. Тут все зависит от Гермионы, а она подтвердит каждое его слово: незаконное удержание, угрозу жизни, все.       — Джефф Маклин, двадцать два года. — Эдди рисует в блокноте соответствующую цифру, и грифель блекнет, проходясь по жирным участкам бумаги.       Точно. Служебная сука Сюзанн называла это имя, когда заходила в кабинет… полчаса назад? Больше, меньше? Когда заходила сюда в полвосьмого, усмехается про себя Тео и задает новый вопрос:       — Вас вообще не волнует, сколько людей убили они?       — Они?       — Врачи. Доктора из того госпиталя. Вы хоть видели, что там творится? Может, видела ваша напарница? Или кто-то зарисовал в протокол?       — Расскажите вы, — уходит от ответа Эдди и берет в рот кончик карандаша. Посасывает его задумчиво и предлагает снова: — Расскажите мне все до конца. Вы же знаете, мистер Нотт, таковы правила.

***

      Всю дорогу до «Вестморлэнд» Тео рассматривает стальные браслеты на своих запястьях. Иногда — ромбы стальной решетки, отделяющей заднюю часть салона полицейского автомобиля. Констебль Энджел за ней крутит руль, периодически отзывается на рацию. Из всех озвученных им прав Тео больше всего понравилось право держать рот закрытым, им он и пользуется: молчит. Хотя прекрасно знает, что рано или поздно говорить придется. Как минимум в тот момент, когда заговорит Монро.       Она едет позади, и свет от фар ее машины мажет Тео виски. Он не знает, зачем она в это ввязалась. Мистер Нотт все еще наш пациент — так она сказала констеблю. Слабый предлог. Я хочу проследить, чтобы мистера Нотта хорошенько прикопали, и, в случае чего, подкину лопату-другую землицы — аргумент куда сильнее. Тео верит в него и от него же отталкивается, анализируя ту кучу дерьма, в которую его засосало уже по пояс.       Энджел, соблюдая право арестованного молчать, пользуется своим правом не разглашать, но кое-что Тео знает из обрывков не ему адресованных слов. Знает, что угрюмая тетка с «Вестморлэнд» вызвала полицию. Знает, что его везут на место преступления. Знает, что считают опасным, но не слишком: руки скованы спереди, а не за спиной.       Еще Тео знает, что надолго там не задержится, потому что ему нужно найти Гермиону. Она в подвале госпиталя, он уверен, он видел своими глазами, как ее увозили туда. Ее джинсовая куртка лежала в коробке для потерянных вещей, так что Монро может показать еще сотню записей, где он ходит по госпиталю в одиночестве. Да хоть на голове стоит — неважно. Отныне Тео верит только себе.       — Они настойчиво убеждали мою девушку дать согласие на трансплантацию органов, а когда она отказалась, забрали ее, — открывает он рот, когда впереди начинают маячить огни «Вестморлэнда». — Что-то вкололи мне, чтобы усыпить. А после пробуждения уверяли, что никакой девушки нет. Что я пришел к ним один.       — Они? — только и спрашивает констебль Энджел.       — Монро. — Тео смело встречает его взгляд в зеркале заднего вида. — В основном я общался с ней. Несмотря на отсутствие страховки, она согласилась обслужить нас. В частном порядке. Красный «Остин Мини» зарегистрирован на Гермиону Грейнджер, мою девушку. Какой-то бездомный напал на нас на заправочной станции, и она сломала руку. Нам требовалась медицинская помощь.       — Вам, мистер Нотт, — мягко возражает Монро. Она напротив, и красно-синие отсветы маячка пляшут на ее сухих скулах.       Тео больше не в машине. Он стоит снаружи, справа от него два ряда по три бензоколонки, впереди большой мусорный бак, возле которого все и случилось. Даже отсюда он видит бурую лужу засохшей крови и леопардовые осколки очков-гранж.       — Бездомный действительно напал на вас, — продолжает Монро, хотя никто не просил ее продолжать. — Вы избивали его, мистер Нотт, а ваша девушка пыталась вас остановить, и тогда…       Гулкий стон металла будто снова звучит в ушах. Тео смотрит на бак и думает: как так вышло…       — Она пыталась вас остановить, — упрямо повторяет Монро.       …что он говорит с ней? Он говорил с констеблем. Еще секунду назад. Это новый трюк? Фокус с перемещением и смещением фокуса. Он хотел пообщаться с Энджелом, обратить его внимание на некоторые — важные — детали, заручиться…       — И вы оттолкнули ее. Она упала, расшибла голову об мусорный бак.       …поддержкой полиции. Они должны были ему поверить. Угрюмая тетка с заправки должна была подтвердить, что Тео уезжал отсюда вместе с Грейнджер, что он вел ее до машины.       — Вы убили ее, мистер Нотт, — проникновенность Монро врезается под кожу, как тонкая медицинская игла. — Случайно, я понимаю. Вы не хотели этого. Но вы должны вспомнить.       Что за дрянь они вкололи ему? Он даже не помнит, как вышел из полицейской машины.       Тео медленно поднимает руки. Никакой машины с красно-синей мигалкой здесь нет, есть только тачка Монро. Трет уставшие глаза. Никаких стальных браслетов на его запястьях.       — Вы куда-то дели тело. — Монро задумчиво смотрит на мусорный бак. — Вероятно, вы не помните и этого. Травма, — стучит она себя по виску, — хотя я больше склоняюсь к тому, что ваш разум просто отсек эти воспоминания. И внушил вам, что вы привезли свою девушку в госпиталь. Что вы спасли ее, защитили, помогли ей.       Никакой Монро здесь нет. И тачка… Красный «Остин Мини». Он похож на божью коровку, Грейнджер садилась в него, как в карету, тянула ремень безопасности через грудь и рисовала кончиком пальца кружок на рычаге, прежде чем включить передачу.       Тео делает так же. Отныне он верит только себе.       Огни госпиталя обтекают справа, затем выскакивают спереди и слепят в лицо; гравий, которым усыпана парковка, скрипит под колесами от резкого поворота. Тео дергает ручник, дергает крышку бардачка и достает свою палочку.       Стеклянные двери разъезжаются перед ним словно чуть быстрее, чем прежде, словно от испуга, охранник с оружием на бедре не успевает даже удивиться — красная вспышка бьет его в грудь. Люди в холле — их не стало меньше — остаются к этому безучастны, они ничего не заметили. Тео идет через холл и на них не смотрит.       Лифт звенит колокольчиком и услужливо раздвигает створки. За ними двое в медицинских халатах и одна в обычном, ярком, в цветочек — Тео оглушает всех. Затем жмет кнопку отмены — у него нет времени кататься по этажам. Жмет кнопку минус первого, убеждая себя, что еще не поздно. Двери смыкаются и придавливают чей-то возглас — человеку плохо, он упал в обморок, врача, врача, позовите врача. Тео едет вниз и не может отделаться от чувства, что спускается в ад, но при этом намерен до смерти напугать там всех чертей и забрать Грейнджер.       Из лифта он попадает в длинный коридор, залитый мертвенно бледным светом длинных ламп. Секунду решает, направо или налево, и идет направо, магией распахивает первую же дверь, встреченную по пути. Пенальное помещение за ней уставлено каталками, каждая накрыта белой простыней.       Тео сдергивает ближайшую и без удивления, но не без ужаса видит мужчину — совершенно точно мертвого: в его груди прореха меж разворочанных по сторонам ребер жалит взгляд отсутствием сердца. Тео всегда думал, что оно слева — его собственное толкает его в спину под левой лопаткой, — но на самом деле оно почти по центру. Было. Когда-то. Рана чистая, аккуратная и оттого еще более жуткая.       Внутренний лифт срабатывает с небольшим опозданием: Тео сгибается пополам, и его рвет коричневой жижей. Теплой «Колой», на сей раз удивляется он, утирая скользкий и липкий рот. А впрочем, какая разница. Зато теперь желудок пуст, и терять больше нечего.       Разогнувшись, он проходится по помещению и последовательно сдергивает все остальные простыни. Не находит еще пару сердец, еще пару почек, не находит Грейнджер и вываливается обратно в коридор. Тот кренится перед ним, плывет, длинные лампы, растягиваясь, на мгновение сливаются в единую линию. Затем стена слева прижимается к плечу, заботливо поддерживает, пока Тео дышит. И, словно в нелепом сне, слышит музыку.       Хриплый, простуженный джаз накатывает по коридору, клюет в оба уха и уносится обратно, будто йо-йо на витой нити. Сморгнув, Тео успевает заметить, как впереди закрывается дверь. Он отталкивается от стены, пожалуй, чересчур сильно, так, что его качает почти до противоположной, и спешит туда.       Дверь широкая, двойная, с квадратными окошками в каждой створке. Табличка рядом с ней сообщает Тео, что он посторонний и ему входить нельзя.       По ту сторону створок ярко от ушасто-фасетчатой лампы, и джаз плывет по воздуху, смешиваясь с запахом йода и спирта. Люди в мятном стоят, сгрудившись у каталки, спрятав лица под масками, по локти угнездив в перчатках руки, но все это проскальзывает по периферии зрения, а внимание Тео сосредотачивается на другой руке — той, что, обнаженная и беззащитная, свисает с края каталки. Запястье тонкое, почти прозрачное, и сквозь кожу, как цветочные стебли сквозь стекло, голубеют вены.       Ближайший человек в мятном оборачивается, говорит «нельзя» и «стерильно», его сосед справа вторит, допытывается, как вообще Тео сюда попал, кто его пустил. Все происходит быстро. Точные оглушающие, неточный, небрежный Обливиэйт. После третьего до них доходит, и накатившая паника рассредотачивает оставшихся по помещению. Последнего заклинание настигает в углу, у металлического шкафа с рядом ящиков.       — Вот и все, Герм, — одними губами произносит Тео, потому что связки парализует колючий ком, он почти разрывает гортань, руки дрожат, и древко ходит ходуном.       Грейнджер здесь. Всегда была здесь, вопреки всем, кто уверял его в обратном, делал из него сперва идиота, потом психа, потом убийцу. Но Тео им не поверил, а сейчас почти не верит своим глазам: живая, невредимая Гермиона слегка приподнимает веки и сонно моргает, глядя на него. Бледная до синевы, под цвет устилающей каталку простыни. Хрипит:       — Нотт…       …и это признак, маркер, блядский триггер. И Тео счастлив до краев, почти до истерически-детского визга.       — Идем, — командует он и подхватывает ее на руки.       Она легкая, как яичная скорлупка. Ее больничная сорочка трепещет от потока воздуха, пока Тео быстро шагает к лифту. Ее губы подрагивают в ответ на его увещевания:       — Все будет хорошо, я сейчас тебя вытащу, потерпи еще немного, я нашел тебя, Герм, нашел, теперь все будет хорошо, я вытащу тебя отсюда… — И так по кругу, губами по ее сухому, теплому виску.       В холле на него обращают внимание не сразу — он успевает пройти полпути до выхода. Сперва одинокий удивленный возглас, за ним второй, третий, все последующие сливаются в хор и гомонят в спину. Кто-то — врач, судя по одежде — пробует его остановить и тут же валится на пол, сраженный оглушающим заклятием. Хор усиливается, поднимается на терцию выше. Дежурная медсестра Олдридж судорожно хватает трубку и атакует указательным кнопки телефона.       Тео плевать. Он не замедляясь минует раздвижные двери. Напротив них его ждет красный «Мини», урчит двигателем, который Тео предусмотрительно не заглушил. Пару секунд он баюкает на руках Грейнджер, затем усаживает на переднее пассажирское сиденье.       — Монстры все-таки меня утащили… — бормочет она, когда Тео садится за руль, и вяло, но все же улыбается ему, прикрыв обескровленные веки.       — Теперь все будет хорошо, — повторяет он уже в сотый, наверное, раз и отжимает ручник.       «Мини» резво выкатывается на шоссе. Грейнджер зябко кутается в джинсовку — кажется, Тео прихватил ее по пути — и просит «Колы». И он обещает ей пинту «Колы», как только они доберутся до Лондона. И новые очки. И поспи немного, пока едем, я здесь, со мной ты в безопасности, я горло перегрызу любому, ты же знаешь, тот, кто придет отнять тебя у меня…       — Унесет в себе могильных червей, — слабо отзывается Грейнджер. И улыбается снова, тоже слабо, но упрямо, как делает все и всегда. Упрямо держит глаза открытыми, упрямо держится в сознании.       «Мини» несется по асфальту, набирая скорость.

***

      — Вот и все, — устало подытоживает Тео и смотрит на связку из двух ключей. Может, теперь Эдди наконец воспользуется ею, чтобы выпустить его отсюда? — Дальше вы и без меня все знаете.       Эдди на ключи не смотрит, да и дверь кабинета не заперта. Но что-то все же удерживает Тео здесь вот уже… Долго. Путь наименьшего сопротивления, решает он. Проще ответить на все вопросы. Они закончатся. Рано. Или поздно. В полвосьмого — точно.       — Что ж, — Эдди принимается листать блокнот, — мне было весьма любопытно выслушать вашу версию событий, мистер Нотт, — листочки заканчиваются, и его ногти скребут по картонной обложке, — но позвольте, я расскажу вам, как все было на самом деле.       — Не утруждайтесь, — просит Тео. Еще минута здесь, и он готов даже умолять.       — Днем около полудня на заправочной станции «Вестморлэнд» в пяти милях от Тонбриджа на вас и вашу девушку, Гермиону Грейнджер, напал бездомный, — безжалостно продолжает Эдди. — Случилась потасовка, в результате которой вы непреднамеренно, — тоном подчеркивает он, — толкнули мисс Грейнджер. Она упала и разбила голову об мусорный бак. Умерла на месте.       — Бред, — возражает Тео.       — На месте происшествия была обнаружена кровь.       — Моя. — Он показательно стучит себя пальцем по шраму на виске.       — В том числе, — соглашается Эдди, — но по больше части — мисс Грейнджер.       — Вы лжете. — Злоба, усталая, как и сам Тео, уже не обжигает, а просто окатывает внутренности мерзким теплом, как нагретыми на солнце помоями. — Лжете нагло и бездарно. Кто угодно может опровергнуть вашу ложь: сотрудница заправки, люди из госпиталя, Гермиона. Она же в машине, черт бы вас побрал, — усмехается он, хотя это уже давно не смешно. Это абсурдно.       — Она в машине, — захлопнув обложку блокнота, издевательски подхватывает Эдди. — Именно туда, на заднее сиденье, вы затащили ее безжизненное тело. Сотрудница заправки подтверждает это.       — Бред, — на автомате повторяет Тео.       — Из госпиталя вы выносили на руках вовсе не мисс Грейнджер…       — Бред.       — …а Джеффа Маклина, юношу двадцати двух лет от роду, которому проводили операцию по пересадке почки.       Бред, снова хочет сказать Тео, но не говорит, потому что вспоминает вдруг: именно это имя — Джефф Маклин — называла Сюзанн. Отдал концы, так она сказала Эдди. Двоих, уточнил Эдди в ответ на вопрос о количестве убитых.       — Люди в госпитале, на которых вы ссылаетесь, мистер Нотт, видели именно это, — он опять скребет ногтем обложку блокнота, словно та зудит под его пальцами, — как вы тащите на руках человека с разрезанным боком. От тряски у него открылось кровотечение, которое усилилось в машине, пока вы везли его к Лондону.       — Я вез Гермиону…       — В том числе, — дублирует Эдди, и если на секунду поверить его словам, то звучат они как дрянная шутка. Черный, циничный юморок. — Я расскажу тебе, что было дальше, Теодор, — отбросив официоз, обещает он, — потому что история должна быть закончена, ты же знаешь. Таковы правила. Ты сам установил их.       — Я не… — Тео роняет лицо в ладони и с силой, до цветных кругов трет глаза.       Все услышанное за последнюю минуту сбивает с толку. Да, бред, который легко опровергнуть. Но тот факт, что Эдди говорит все это, еще бредовее, кто-то из них двоих явно чокнулся.       — Только ты, Теодор. — Эдди ласково похлопывает блокнот. — Меня-то здесь даже и нет. Ни здесь, ни где-либо еще. Я существую только в твоей голове, детка, — улыбается он прокуренными зубами, — только в твоей голове. Ты придумал меня, придумал, как я выгляжу и почему именно так. Про Фрейда и оральную фиксацию было забавно, признаю. Или скорее ввиду моей нереальности ты сам признаешь это, верно? Черный, циничный юморок, да, Тео?       Почему-то эта дословная цитата собственных мыслей из уст Эдди шокирует Тео сильнее, чем все сказанное ранее, пронимает до самого нутра. Он резко вскидывает голову, ошарашенно моргает в ответ на желтую улыбку и ищет, что бы ответить вслух, но не находит, как ни старается.       — Не веришь мне? — игриво подмигивает Эдди. — Попробуй вспомнить, как ты попал в этот кабинет. Тебя арестовали? Привели сюда? Или мы с тобой изначально были здесь, и ты раз за разом пересказывал мне случившееся в попытках осознать правду? Прорваться наконец сквозь собственное отрицание. А впрочем… Хватит разговоров, лучше я тебе покажу.       Умолкнув, он встает из-за стола — впервые. Тео неожиданно ясно понимает это. Что прежде не видел его на ногах, что наблюдал его исключительно по пояс грязной рубашонки.       Эдди, словно прочитав его мысли, разводит руки в стороны, как бы приглашая наконец полюбоваться им в полный рост.       — Чтение мыслей здесь ни при чем, — говорит он. — Я и есть твои мысли, Теодор. — А затем идет к двери кабинета.       Она и вправду не заперта. И никакого коридора или другого кабинета за ней нет, есть только оквадраченная проемом чернота и красный «Остин Мини» в самой ее середине, протянувший куда-то за поле зрения свет своих круглых фар.       — Подойди ближе. — Эдди приглашающе взмахивает ладонью. — Посмотри.       И Тео повинуется. Упирается в столешницу, не чувствуя рук. Встает, не чувствуя ног. Идет к двери, не чувствуя пола под собой, и замирает возле Эдди, обездвиженный открывшимся зрелищем.       Два рассеянных конуса фар, густая паутина трещин на лобовом. Полулежащее тело на переднем пассажирском — голова запрокинута, лица не видно, зато очень четко видно темное, влажное пятно, растекшееся по больничной сорочке от подмышки до бедра.       Взгляд Тео сам собой соскальзывает с этого тошнотворного зрелища, смещается левее, к водительскому месту. К собственным безвольным плечам, к темным вьющимся прядям, спавшим на окровавленный лоб. К глазам с широкими зрачками, слепо уставившимися на приборную панель.       — Семьдесят пять миль в час, — голос Эдди звучит рядом, слишком рядом, будто изнутри. — Спидометр вышел из строя от удара, и ты смотришь на свои вечные полвосьмого. Сам ведь догадался уже, не правда ли? Это авария, Теодор, — вздыхает он. — Полицейская погоня на подступах к Лондону, ты не справился с управлением… Я не знаю точно, потому что не знаешь ты, но магловские полицейские наверняка сейчас окружают машину, а это значит, что пора очнуться.       — Нет. — Тео устремляет взгляд через треснувшее лобовое вглубь салона, на темный силуэт, лежащий на заднем сиденье.       На Гермиону.       Авария. Удар. Только теснота «Мини» не позволила ей скатиться на пол, но сползли вниз пледы, которыми он заботливо ее укрыл. Грейнджер любит пледы.       Любила.       — Время там, в реальности, течет иначе, — говорит изнутри Эдди, — гораздо медленнее, но все же оно конечно. Пора очнуться, иначе тебя схватят. Давай, палочка в бардачке.       — Нет. — Тео смотрит на лицо Гермионы и не знает, какое оно сейчас в реальности, поэтому здесь она улыбается для него, живая, красивая. Вот только кровь из разбитой головы заливает щеку, струится сквозь зубы, в школе она стеснялась своих зубов. — Нет, Эдди, — повторяет Тео, медленно отворачиваясь от дверного проема. — Она подождет меня в машине. Еще немного. Сколько смогу протянуть. Давай вернемся за стол, если не возражаешь.       Слушай, я тебе снова расскажу.       — И не вздумай смеяться, — звучит в спину наигранно сердитый голосок Грейнджер, — я хочу умереть не так.       Глупая, тепло улыбается Тео.       Я сам тебя убью.