Она не тешит – она колечит.

Когда Кенни грубо выкинул: «А чë ты с этой наркоманкой вообще возишься?», Эрик сглотнул горечь, которая образовалась на языке от слов собеседника — делал вид, будто ему плевать — и с натянутой улыбкой отчеканил: «Да тешит просто». Дальше были не очень интересные пошлости из грязного рта МакКормика, но кого это волнует? Мысли Картмана растворились в лëгком опьянении и влюблëнности. Во влюблëнности, которую он всячески пресекал на людях. Это было глупо. Мало того, что она была жалкой наркоманкой, так и девушкой шатена она не являлась. Хотя Картман яшкался с ней гораздо дольше, нежели этот смазливый придурок, Стэнли. Почему-то гетерохромным глазам начинает претить эта убогая обсановка вечеринки. Яркие, кислые, едкие цвета каких-то полуполоманных софитов. Обрызганные стены. Склизкие поцелуи, перерастающие в какой-то разврат. Обшарпанный немытой подошвой пол. Грязные и липкие речи обо всех и вся. Музыка из колонок, что бьëт своей громкостью по ушам. Рядить от атмосферы начинает даже в состоянии подшофе. Тюфяк добрался до санузла, закрыл дверь и, обрызгав лицо холодной водой, выудил телефон из кармана. «Так… Что тут у нас?» — всплывает тривиальное, затëртое от усталости в голове, — «мама, мама, мама… Господь, когда она перестанет спамить своими звонками и сообщениями? Задрала старая манда… О, Венди! Хоть немного разнообразия». Палец прикосается к контакту черноволосой. Гудок. Гудок. Гудок. Снимает трубку. — Шлюха, у меня телефон на беззвучном, забыла? Из трубки доносятся всхлипы, но Картману ведь всë равно, верно? — Хм… Точно, прости, меня, Картман, прошу, прости! Я просто… П-просто ты мне нужен. Пожалуйста, приди! Прошу! «Ломка,» — обречëнно проносится в мыслях толстяка. Страшно слышать эти вопли в первый раз, но со временем привыкаешь. И весьма разочаровываешься новым звонком. Но Эрику нет дело до состояния Тестабургер, он же просто издевается над очередным нариком, правда? — П-пониманешь, — продолжила эту невнятную тираду нуаретта, — родители выперли. Сказали, убираться из дома. Эрик, ты моя единственная надежда! — Я, блядь, сказал тебе не называть меня «Эрик»! Сучка, почему ты не можешь запомнить что-то настолько банальное?! С чего ты вообще решила, что я пойду и спасу тебя, бедную принцессу, из твоих проëбов? Задрала уже, фемка тупая. — Картман, ну пожалуйста, я что угодно сделаю! — Ох, как сладко мы заговорили! Иди к своей тряпке Маршу и поплачься ему! Какого хуя я должен всегда доставать тебя из любого дерьма?! — Нет. Стэн не поймëт! Я не хочу быть слабой перед ним… Он бросит меня! — М-м-м, да какая разница вы же две тряпки! Обратно сойдëтесь. Шатен любил помучить жертв. Любил заставить вымаливать что-то. Любил подламывать их. Это было забавно для него. — Нет, пожалуйста! Я сделаю всë, о чëм только попросишь! Прошу, Картман, не будь ублюдком! — прорычала девушка в трубку. И каким бы садистом Эрик не был, он обламывался, когда нынешняя Венди начинала оскарблять его. Картман обожал старую Венди, потому что тогда та была пылкой и борзой. Она могла ответить колкой фразой и заткнуть шатена на весь день. Но, к сожалению, прошлого не вернуть — Тестабургер сломалась, как соломинка. Она больше не была той стервой под личиной альтруизма. Венди стала размазнëй из соплей. И до сих пор Картман, на удивление, проникался ей. — Ладно-ладно, я передумал. Здесь довольно скучно. Прись ко мне домой, матери дома нет, а ключ… Он под… Эм… О, он третьим камнем справа, вроде. Короче, лучше подожди у калитки. — М-м-м, плюшевый замок, мило. — Аргх! Лучше просто заткнись, потаскуха. Сбросил трубку, отворил дверь, протолкался через толпу пьяниц, ударил совсей дури кого-то кулаком пока шëл — это был точно не еврей — и, наконец-то, напялив на себя пальто, прикоснулся к рукоятке главного входа. — И куда ты поплëлся, жиртрест? — киска Марш. — Отвянь, пидорская чëлка, — огрызнулся толстяк, отворяя дверь. — Это из-за Венди? Эрик резко остановился, обдумывая стоит ли говорить правду. — Неа, это опять мама. Это…опять какой-то мудак разнëс нам этажерку и… Э-э-э… Тумбочку, вроде… От злости. — А, понятно, ладно, пока. Стэн либо не обладал большими умственным данными — в отличии от его девушки — и не понял очевидного по поведению своего друга, либо был вусмерть пьяным. А поведение донельзя выдавало: дрожащие ладони, которые он сцепил в кулаки, дабы меньше показывать свой нервоз; ступор; «правдоподобная импровизация». Стэнли многого не понимал, начиная с девушек, заканчивая людьми в целом. Вкупе с этим он ещë не понимал математику. Это было печально. Не то чтобы Эрик сам еë понимал, — ему это и не нужно: он в людях прекрасно разбирается. Шагая в одиночестве по хрустящему снегу, Картман размышлял о своих чувствах: «Имеет ли это смысл? Не думаю, она сохнет по этому кретину. Хотя если бы и не сохла, я всë равно не подхожу под еë стандарты. Блядь, почему эта хуйня парит меня? Мне вовсе должно быть насрать: у меня нет шансов в любом случае. Любить еë — полное дерьмо». Эрик не знает зачем идëт. Ему вроде наплевать на эту стухшуюся Тестабургер. Но он зачем-то перебирает свои ноги в направлении к ней. Он ненавидел исхудалую тушку нуаретты. Он ненавидел еë янтарные потухшие глаза. Он ненавидел еë бледную кожу. Он ненавидел еë физиономия. Он ненавидел Венди, но потакал ей. Он терпеть не мог слушать еë нытьë. Он терпеть не мог, когда та была в наркотическом экстазе. Он терпеть не мог, когда она на следующий день миленько сюсюкалась со Стэном, будто никакого наркотрипа не было, будто она не несла якобы лживую бурду про ненависть ко всему и вся, будто бы она не тянулась к губам Эрика во время психотропного забвения. И это выводило его из себя. Ему откровенно претила нынешняя размазня, что осталась от наследия Тестабургер, но он был до сих пор верен оставшимся крупицам прошлого, что со временем всë чаще и чаще отпадали от девушки. Зима. Снег громко чавкает. Снежинки колятся. Венди съежившись сидит на ступеньках у порога, чуть поддëргиваясь. Такая слабая. Взгляд пустой и будущего не видит. Кожа тонкая, кажется, еë легко можно порвать булавкой. Лицо заспанное. Под нижними веками зияет тьма. Конечности-спички. На них отчëтливо выражаются вены. Ещë чуть-чуть и в обморок свалится. — Привет, — сквозь дрожь доносится писк со стороны Тестабургер. — Ага, и тебе того же, сучка, — выуживая ключ, промямлил в ответ толстяк, будто Эрика не беспокоит состояние Тестабургер. — Хватит быть грубияном, у меня нет сил. Пожалуйста, впусти меня уже быстрей погреться! — Слышь, шавка, я могу и передумать. Лучше не тявкай! — Ладно-ладно… Прости. — Ага, проехали, — щëлкает ключом, — пускает внутрь. После надавливает на тумблер, — свет озаряет гостинную. Неряшливая, она уже мчится на вверх в его комнату. Картману плохо от осознания насколько она хорошо всë здесь знает. Эрик на пути к Венди, кормит кошку и наливает стакан воды: алкоголь хоть и выветрелся на холоде, но осадок свой оставил. Горло еле-еле мычит от сухости. Ступеньки скрипят под весом ног, — Эрику совершенно не хочется заходить в свою комнату. Он не хочет видеть Венди, что трескается от ломки. Он не хочет слушать еë вопли про то, как же ей плохо. И в особенности он не хочет того… — Эрик! У тебя всегда так здесь красиво! Ты их зашил! Все игрушки, что пострадали! — Да-да, я знаю, я здесь живу, блядь, — утопая в своëм дискомфорте, забывает даже про своë ненавистное имя. Картман садится с ней рядом на кровати. — Что ж раз мы с тобой здесь одни. Ты не хочешь, — нуаретта приближается, не заканчивая предложение. Томно и задурманенно глядит своими медовыми, но стеклянными глазами. Избитым дыханием обжигает его уста. И, как странно, ждëт его дальнейшего действия. И в особенности он не хочет того, чтобы стал — для неë очередным наркотиком. Картман закусил нижнюю губу. У него на миг сбилось дыхание. Заворожëнно засмотрелся на девушку, но опомнился. Шатен в любом бы случае пожалел. Поцеловал бы её или нет, прилюбом раскладе были бы свои потери. Тюфяк отпрянул, обиженно с жалостью посмотрел, и осушил стакан. — Нет, манда, ты заебала меня со своей течкой. Я устал оттого, что ты просто пользуешься мной. Я тебя ненавижу, ты знаешь? — Знаю, но прошу, Эрик. Я ведь правда люблю тебя. Эти слова ранят сильнее ножа в спину. Сердце ëкает от укола слов, прекращая на время стучать. А затем вновь, наполняясь огнëм злобы, колотится бешенно. — Нет, блядота, тебе абсолютно насрать на меня. Хочешь перепихона — валяй к своему патлатому Стэну. — Его вырвет. — А меня это как-то ебëт? — Картман… Ну ты же был со мною рядом всегда. Тебе сложно просто трахнуть меня? Это просто секс по… Дружбе, наверное. Какая тебе-то разница, будто у тебя есть мораль. Вот, второй укол прямо в сердце. В нëм видят монстра. Это неудивительно. Просто слышать данное из тех же уст, что трепетали про вечную любовь пару мгновений назад, это больно, даже понимая всю ложь. — Отъебись, сука. Задрала уже. Вечно врëшь, — Эрик поднялся с постели, — пока, я на улицу, побудь здесь сама с собой. Подрочи, или что там делают женщины, когда у них недотрах? Ну, короче ты поняла. Я пошëл. Нуаретта не намерена оставаться одна. Она устремилась за шатеном, а догнав, хватается мёртвой хваткой в его руку. Параллельно выплëвывая хриплые мольбы остаться. На пухлом лице образовывались морщинки от оскала. Разъярëн. — Отъебись, — Эрик со всей дури ударяет еë кулаком по плечу, оставив, как уверен толстяк, на еë бледном тельце яркий синяк, — мерзкая блядота. Тестабургер отстраняется, скуля от боли. Она хочет вдарить ему в ответ от накипающей злобы, но пол быстро перестал скрипеть, а прихожая резко наполнилась холодом. Она в отчаянии кидается вниз, на ламинат. Сразу в слëзы. Еë тощее тело дрожит, хрипы раздирают трахею. Венди осталась одна. Чего она судорожно боялась. А ведь когда-то в далëкие времена, когда она только начинала курить, даже не принимать, а курить: первым кому она рассказала об этом был не Марш и не Стивенс, а Эрик. Это получилось случайно, Венди даже не собиралась толстяку что-то рассказывать, но так по итогу вышло. И, на еë удивление, Картман выслушал, поддержал и, как странно, оставил всë это в секрете. Может, собирался потом шантажировать. В любом случае этот поступок произвëл впечатление. Он даже пригласил Тестабургер на второе чаепитие к себе домой. Напоил еë чаем, рассказал про игрушки, неловко зардеясь от некого сожаления. Венди ответила смешком и умилением. И в ответ за молчание про сигареты, нуаретта держала его тайну в секрете. До сих пор держит. И не жалеет. Жалеет только о том, что их дружба держится лишь на еë нытьё. Еë бесит, что Эрик всегда молчит. Бесит, что держит в себе все сожаления и сомнения. Но вся нитка доверия лопнула, когда Картман начал встречаться с Хайди. С Хайди, мать еë, Тёрнер. Нет, нуаретта не злилась, она кипела. Всë внимание ушло в эту Тëрнер. В эту милую, нежную, неповторимую Хайди. Наркотики были тем, что давало ей счастье. Что дарило забвение о бедах. И отчасти, были тем, что давало ей увидеться с Эриком немного почаще. Годы шли. Картман давно порвал с Хайди. Но зависимость осталась. И Венди начинала заедать ими все мелкие косяки и обиды. К тому же это был очередной повод встретиться с Эриком даже с таким хамоватым. Это больно. Больно, когда уходит человек, в котором ты нуждаешься больше наркотиков, и именно в тот момент, когда тебе так необходима новая доза. *** После этого случая шатен игнорировал Венди. Игнорировал еë сообщения, игнорировал в школе, игнорировал даже стыки распрей с ней. Он надеялся, что Тестабургер выветрится из его головы. Навсегда исчезнет. Исчезла. Сначала день еë не было в школе, затем два, а на третий день объявили: «Венди Тестабургер скончалась от передозировки». И дальше кромешная пустота. Звуков нет вокруг, людей тоже. Чувства затупились к чертям. Стали чëрствыми от шока. Время остановилась навсегда. Навсегда, так же, как и Венди умерла. Эрик потух. Пылкий его огонь ненависти исчез. Растопился в необъятной пустоте. Мнительность притупилась. Он не слышит ничего: ни Стэна, ни Кенни, ни даже паршивого Кайла. Учëба мельком пронеслась. На следующий день шатен не пошëл, прогулял. Ему на это начхать: он выкидывал все игрушки. Картман не хочет даже о их существовании вспоминать, потому что напоминали о Венди. Он не ходил в школу неделю. Не было сил. Не было желания. Ему плевать на то, что его могут исключить. Эрик поглащëн изменением прошлого в своих грëзах. Мысли «А что если бы… «, «А если бы я… » достаждают. И вот, день, когда уже некуда бежать. Воскресенье. Плетëтся на кладбище. С букетом пластиковых алых роз. Он насчитал их двенадцать. Пожухлую почву обрамляет белый хрустящий снег. Нет никого. Тишина. На могиле радостное фото и эпитафия: «Любимая всеми Горем убитая. Годрость семьи Болью разбитая». Эрик сглатывает ком в горле. Мороз обжигает его пряные щëчки. Нос шмыгает. На зардевшихся ланитах проявляются дорожки солëного хрусталя. — Прости. Ты не тешила меня, Венди, ты колечила, — проглатывая всхлипы и пытаясь сохранить самообладание, прохрипел Картман. Дальше завывание ветра, и хруст обломившегося снега под гнëтом колен и капель слëз. Люблю тебя, но не скажу. Я буду делать вид «мне похуй», Хотя в душе твой крест несу. Мне плохо от тебя, но похуй, Я как-нибудь переживу.