XI

Заканчиваться бумаги не планируют. Кто придумал отчеты о сражениях богам литературы доверять, понимала бы Линвэнь в них что. Раньше писал Ло Юй, потому как сражался прежде, а теперь все ей. Вообще все ей, если так подумать — и стихосложение, и отчеты о битвах, и дамские романы… Все, за что низвергнутые были в ответе, а младшим не доверить. Тем более уж о Хуа Чэне записи, не дай Владыка вчерашним детям с таким связываться. Просто соперника описать — уже сложно, еще и техника ни на одну известную не похожа. Будто сам придумал, но так бывает разве? Обычно нет, но он Непревзойденный… И как описать, если да? «Авторский способ сражаться»? — Тьфу ты, чтоб вас всех, — очередной листок в мусор бросает. Мысли разбегаются. Казалось бы, сама не знаешь — пойди спроси. Боги войны кругом, не откажут ни старшие, ни младшие Владыке Линвэнь. Мгм, конечно. Всех, кого можно было, дернула уже, без толку. Технику сражения ятаганом, еще и не держа в руках, не встречал никто. Не говоря о том, что все сплошь мечи предпочитают, разве что Наньян душу продаст за свой лук. — По уму, Дорогая Цзе, сабля — самое ближнее, — а старина Пэй снова за свое. Еще посмеивался по связи напоследок. Сабля, конечно, ближе меча будет. Но каких размеров Эмин — даже она, может, удержала бы — и каких чжаньмадао. В основе похожий принцип, но только в ней. Это во-первых. Есть еще во-вторых — дернула она, конечно, всех… А Сюаньчжэнь — не все. И даже не объяснишь толком, почему. Наверное, спросить стоит все-таки, но… Но лишний раз о Хуа Чэне напоминать не хочется. Особенно узнав, как он его напугал. Нет, напугал он всех, кто спорит. И вообще-то боги войны страх показывать не должны никому, а Сюаньчжэнь и вовсе никаких чувств никогда не покажет. По крайней мере, словом, да еще прилюдно. Только бледное, чуть не белое лицо красноречивей слов. Даром, что не слился с мрамором. За все на свете говорит пустота в глазах. Красивых, черных, с раскосым разрезом… и пустых напрочь, без всякого выражения. Пугает ничуть не меньше, чем все, что было до. Не должен он так смотреть. Не снова. Не должно больше такого быть, никаких Хуа Чэнов отныне!.. Хочется помочь. Хоть как-то защитить. Только вот все, что может Линвэнь — отчет. Больше ей ничего не сделать. Она не Владыка, не бог войны, даже в литературе с Хуа Чэном тягаться едва ли может. То был бы достойный проигрыш, но не победа ведь. Тогда… тогда надо отчет доделать. Хотя бы. Чем больше о демоне знаешь, тем больше он уязвим. А уязвим ли Хуа Чэн, Непревзойденный, сильнейший после Белого Бедствия? Ведь должен быть, и не только пред Цзюнь У? — Ваше Превосходительство! Ва… стойте, куда?! — Под ногами попрошу не мешаться. — Ее Превосходительство просила! — Я непонятно, что ли, говорю? Или последний ум отшибло, забыли, что нужно старших слушать? Ну кого там принесло, подумать не дают! Из-за стола приходится встать, новеньких служащих отругать раз в сотый — пусть юны еще, не повод! — Вэнь Мао, я на каком языке просила не пускать?! — одним глазом за шкафы глянув. — Ваше Превосходительство, этот помнит, этот… я… — Этот шичень целый меня не пускал, не ругай мальчишку. Вэнь Мао из-за шкафа вылетает мухой, а за ним… Ну, иначе не сказать — Совершенный Владыка Сюаньчжэнь. Безоружный, без доспеха, но при параде полном. В расшитых одеждах, волосы блестят пуще обычного, в прическу собраны изящно. Одним словом, красавец — хоть женись. Даже за свои рукава в чернилах неловко стало. — День добрый, — озадаченно. С чего вдруг, да без предупреждения еще? — У меня, Ваше Превосходительство, прекрасные новости, — и маленький свиток сует ей в руки. Линвэнь впервые за пятьсот с лишним лет теряет напрочь дар речи.

Настоящим выделяю для Владыки Линвэнь выходные дни: неделю ровно. Отказ неприемлем.

Владыка Шэньу.

— Ты?.. — Я, — улыбается самодовольно донельзя. Не то что одежда, взгляд сияющий — открытый, радостный, с веселыми бликами. Улыбка скромная, но шире всех, что она раньше видела. И вроде лицо знакомое, а будто подменил кто — не узнать вечно темных, холодных глаз. — А в честь чего? — ресницами хлопнув пару раз. Выше всех похвал, конечно, но… — А просто так, что ли, не могу? Запрещаешь? — усмехнувшись. Ну вот, теперь узнала. — Отнюдь, но ты… м-м… — Это не все! Привычным, но неловким почему-то жестом зовет слугу. У того в руках сверток в дорогой бумаге, да еще запечатанный на совесть. И эту-то красоту слуга Линвэнь протягивает. — А… а это кому передать? — аккуратно взяв, будто опасное там что. — Никому! — резко. — То есть… то есть, не передавай, оно… это… не для того! — А для чего?.. — озадаченно взвесив в руках. Очень легкий, не звенит, не с бумагой явно. Но не подглянешь, завернули от всей души широкой. Сюаньчжэнь перед ней стушевался вконец, пока смотрела. Опять, что ли, сказала не то? — Это… — не зная, куда деться уж. — Это тебе. Вот. — От кого? Дала новую задачку! Судя по виду, аж как дышать забыл. Но, с силами собравшись, выдает-таки с выдохом: — От меня. В подарок. — Ну, раз подарок… Только успевает потянуться развернуть, как тут же не дают: — Разверни потом! — накрывает ее пальцы своей ладонью. Теплой, широкой, чуть неловкой. — И бросай прямо сейчас работу, иди отдохни. — А отчет? — В ж… то есть, к демонам его! — свободной рукой махнув. Надо же, сдержался. А вот Линвэнь смех сдерживать не видит смысла. — Ну что смешного-то?! Я же не… — Забавный ты, — широко улыбнувшись. — В пух и прах вырядился только чтоб мне вот это отдать? Сюаньчжэнь делает умный вид. — Вообще-то, для пущей убедительности, — серьезно. — У Владыки себе-то выходной выпросить попробуй, а тут не для себя, да еще неделю… Доказывай потом, что благословения завтра не пойдешь просить! — Великая жертва, не с чем спорить, — снова усмехаясь. — А почему решился? — То есть как? Надо было как есть оставить? — руку ей на плечо кладет. По-доброму так, мягко. — Ты же за десятерых точно пашешь, и даже вопрос поднять времени нет. — Ты, выходит, за меня решил вступиться? Он почему-то взгляд опускает вниз, на их же ладони — поверх свертка все еще. — Ну… — с сомнением. — Ну да! Скажешь, не должен был? — Не то, что «не должен», скорее… Я бы сказала, «не обязан», никто же не принуждал. — А меня, считаешь, принуждать о тебе думать надо? Он о ней думал? Чисто логически, конечно, не мог не думать — без дворца Линвэнь боги войны как без рук, не думать о ней сложно, еще и семнадцать низвергнутых так и не заменили, но… Но не она одна понимает, что не о тех мыслях речь. Он думал, каково ей. Как сложно — да, сложно! — за кучу богов одной пластаться, как без выходных работать нелегко. Как хочется все бросить, умыться, наконец, руки отмыть… одеться в кои-то веки красиво, а не во что придется, поесть, хоть боги не едят, помедитировать, выспаться… Книжку почитать интересную, а не что в работе попадется, она бог литературы или где?!.. — Не считаю, — вперед подавшись, чтоб уткнуться в грудь. — Ты один обо мне и думаешь. Он в ответ молчит. С мыслями собирается, видать. А потом, сверток отложив, обнимает за плечи теплыми руками. Весь теплый, и плечи, и шея, и ладони, и тепло даже через одежду. — Значит, буду думать за всех. И защищать от всего тебя буду. — Да от кого тут, только от отчетов! — А это что, не аргумент? И смеется. Негромко, но отдается в груди. Никогда не смеялся рядом с ней вот так, в открытую, не шутя и не стесняясь. Подменил, что ли, Владыка его? Заколдовал? Впрочем, можно так оставить. Линвэнь все устроит, Небеса переживут. Она — случайно ли, нарочно ли — тянется обнять в ответ. Не достает из-за роста до плеч, но он замирает и без того. — Спасибо. Правда, — куда-то в ткань расшитую. — Раньше на Небесах… никто такого для меня не делал. — Для меня тоже только ты, — вполголоса, но отчетливо. — Никто, кроме тебя, рядом со мной не был. Разве что давным-давно, и то… Обрывает резко. Продолжить, должно быть, ком в горле не дает. Это тоже в Столице Небес все знают — рядом быть для Сюаньчжэня мог один только человек. Тот, кто не гнушался делать просто так добро. Уже час крысы! Так поздно работать нельзя, Наньгун Цзе! Жаль, не довелось ей узнать чуть лучше Наследного Принца Сяньлэ. Жаль, что Сюаньчжэнь вслух не говорит никогда ничего — и был столько лет один на один со всем. А человеческое сердце не архив, его на ключ нельзя закрыть. — Знаешь… мне с ним, конечно, не сравниться… — При чем тут он, я вас и не сравнивал. — И не надо, но… Чуть отстранившись, поднимает голову. Смотрит ему в глаза — черные-черные, на свету блестящие. Красивый какой. Без шуток. Тонкие черты, нежная улыбка, сияющий взгляд. Даже румянец на белых щечках, вот ведь. Всегда знала, что боги войны красивы, а Сюаньчжэнь красивее всех, но… — Но — что? Засмотрелась. Сама уже забыла, что сказать хотела. — Да… кхм… как сказать… — ну она-то что мнется перед ним! Как девочка! — Я могу… м-м… — и Сюаньчжэнь туда же. — Могу рассчитывать?.. — На что же? — На взаимность. Совсем полушепотом — интимным, низким, вкрадчивым. Невозможно об этом иным тоном. Взаимность. Не только та, что о взаимной доброте. Та, что о двоих, а не по отдельности о каждом. Это он, выходит, предлагает ей… — Будь моей, цзецзе! Выходи замуж за этого Бая! — Ты ведь даже не посватался, Бай Цзинь! — А как это, посвататься? Больше взаимности не предлагал никто. А тут… не так прямо, да и, слава Владыке, не замуж пока — но все же. Сложно с ходу оценить все риски, сложно решить, рисковать ли дальше. Так, знаете ли, недолго и проиграть вчистую партию, а на Небесах проигрывать нельзя. — Линвэнь? Проигрывать в сянци — смерти подобно. Никак, ни в коем случае, ей проигрыш не простят. Сердце в игре слушать дело последнее, хорошим не закончится. Но замолчать его не заставишь, хоть тресни. Теперь особенно, когда назад не повернешь уже. Не выйдет уйти от ответа, как ты ни старайся — зашли дальше некуда. — Если тебе… м-м… подумать нужно, то не страшно. — Да, я… — Даже если откажешь, ничего. Но откажи вот теперь! Что сердцу своему, что Сюаньчжэню! Он о ней заботится на все Небо единственный, ухаживает, как может, а она!.. А она каждый день ждет, когда он к ней заглянет. Чай чуть менее крепкий просит делать, вишневые танхулу всегда на кухне есть. Даже в ящике стола мазь от мелких ран. Никто, кроме тебя, рядом со мной не был. И ведь была действительно, когда было нужно. Когда было больно, а рассказать некому. «Откажешь», ага. Придумал. …И так ли нужно-то отказывать? Что она, не сумеет скрыть? Ему, вон, путь совершенствования полностью менять, а Владыка Линвэнь не отобьется от каких-то сплетен? Глава Дворца Литературы, без которого даже Цзюнь У не ступит шагу? Та, без кого половины разговоров на Небесах бы не было, сильнейшее божество слова? Даже смешно. — Только ответь мне что-то уже? — нервно прядь волос отбрасывает с лица. — Я сколько ждать-то буду, Лин… — По имени. — А? — опешив. — Тогда… Ваше Превосходительство Наньгун Цзе? — Без превосходительств можно, генерал Му Цин. Кто не рискует, не пьет вина. А хоть что-то хорошее позволять нужно себе, верно? Она с последствиями справится, не такое переживали. Светиться не надо перед всем и каждым больше, чем уже, только и всего. Не хватало, прости, Владыка, новых от смертных россказней, «Страсти генерала» еле пережили. Ну, а раз-таки рискнули… — Останешься на чай? — Можно подумать, отказать могу. — А на вино? Спонтанная мысль, но в кладовых пара-тройка кувшинов найдется. Как тут не выпить по случаю — отпуск за столетия впервые, между прочим. Даосы не пьют, конечно, но… какое там дао после взаимности-то. — Только если чуть-чуть, — снова с улыбкой. — Не то напьюсь и все тайны выскажу. — Так уж и все? — усмехнувшись весело. — Проверять не советую. — А то что? — А то узнаешь, как легко целый монастырь перевернуть кверху донышком. И опять смеется. Искренне, радостно. Хочется такой его смех слышать вечность.